Румия: читать начало книги онлайн

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно. Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Все совпадения случайны

Верность предкам, ставшая бессознательной или невидимой (невидимая лояльность), правит нами. Важно сделать ее видимой, осознать, понять то, что нас заставляет, что нами руководит, и в случае необходимости поместить эту лояльность в новые рамки, чтобы обрести свободу жить своей жизнью. Анн Анселин Шутценбергер. Синдром предков

Часть I

Глава 1 Отъезд 1997, поселок П. под Актобе — Оренбург Город Румие́ всегда казался чужим. Как здесь одеваться, ходить, о чем уместно говорить, над чем смеяться? Однажды, когда она была еще маленькой, с двумя рыжеватыми хвостиками, родители взяли ее к городским знакомым. Их сын, красивый мальчик с темными волосами, рисовал фломастерами. Заметив, что Румия на них смотрит, он сказал: — Не трогай, у тебя на руки лягушки накакали! Румия отдернула пальцы и представила, как берет темно-синюю пасту, которая когда-то вытекла из ручки в кармане папы, запачкав рубашку, и размазывает по чистому, белому лицу мальчика. А чтобы не услышать больше ничего обидного, убежала в другую комнату. Мама говорила, Румию любит солнце. Хотя оно жжет ее бледную кожу и обсыпает в апреле противными конопушками. Повезло, что у нее они аккуратные, маленькие, будто наколоты иголочкой. Вон у соседского Руса веснушки словно нарисованы кистью — макнули в оранжевую краску, и точки расплылись в пятнышки. А может, это и правда от лягушек. Рус, как и она, ловит их в камышах затона. Только тот пугает зеленопузыми квакушками девчонок или бросается ими вместо камней, а Румия нежно гладит скользкую влажную кожу и отпускает. Сейчас ей семнадцать и у нее коса каштанового цвета — лишь отдельные пряди по-прежнему блестят медью на солнце. Румия едет в город поступать в институт в сопровождении своей тети Мади́ны. Та будто родилась в городе, хоть и выросла в поселке со старшей сестрой Айсулу́ — мамой Румии, ата́ — дедушкой Румии и аби́кой — ее бабушкой. У Мадины кожа цвета топленого молока, длинные тонкие пальцы, которые умеют складываться в изысканные жесты, и крашеные короткие светлые волосы. «Жемчужного оттенка», — добавляет она и запрещает обращаться к ней «апа́» и «тетя». «Орыс сияқты [1]», — поджимает губы абика, когда Мадины нет рядом. Оглядывается и уважительно продолжает, переходя на русский: «Баба́й [2] не позволял обижать младшую дочь». При этом ее подбородок, с которого свисает кожа, как у большой важной жабы, едва заметно трясется. Амантая ата давно нет, но абика и сейчас боится, что он услышит. — А мою маму тоже не позволял? — спрашивала Румия раньше. — Иди, иди, не болтай тут, — ворчала абика. Мадина перед отъездом осмотрела Румию с ног до головы: от черных туфель без каблуков до хвостика на макушке, стянутого резинкой, которую абика вырезала из велосипедной камеры. — М-да… А нормальное есть что-нибудь на ноги? Кроссовки? Кто ж со спортивкой туфли надевает? Костюмом-жёванкой — ярко-голубыми штанами и олимпийкой — Румия гордится. Папа выменял его у заезжих коммерсантов на старый велосипед. Абика раз попыталась погладить брюки — вовремя Румия увидела и выключила утюг. Кое-как объяснила, что ткань мятая специально: мода такая. Абика тогда недовольно покачала головой: — И что, будешь ходить в неглаженом, как бишара́ [3]? Кроссовок, конечно, не было, и они поехали так: Румия в туфлях и костюме, ставшем вдруг тесным, Мадина — в платье и «лодочках». Уезжали из дома абики, маленького и старого, с морщинками облупившейся краски на стенах, — он стоит через сарай от родительского, на другой улице. Абика в ночь перед отъездом, кажется, совсем не спала. Напекла пирогов с калиной, завернула в газету. Сварила манную кашу и остудила, чтобы она загустела. Румие нравится есть ее прямо из жестяной миски, холодную и чуть пригорелую. Обычно абика за это ругала и заставляла перекладывать кашу в тарелку. Но сегодня сама протянула миску. Все утро она посматривала в окно и вздыхала. Потом сказала: — Больше учить тебя уму-разуму некому! Долго рылась в сундуке и вытащила новые, еще жесткие, накрахмаленные носовые платочки. — На, пригодится. И погладила ее по руке. Ласку абика проявляла нечасто, и Румие захотелось ее обнять, но та приняла строгий вид: — Где Мадина́ опять? Иди посмотри. Румия вышла во двор, прошла по выложенной щебнем кривой дорожке мимо грядок с морковкой и раскудрявленным чесноком, старой печки, обмазанной глиной, и будки Жолбары́са. Тот выскочил и стал прыгать, натягивая цепь. Румия присела. — Жолба-арсик! Я уезжаю. Не грусти, хорошо? Он поставил лапы ей на плечи, облизнул нос. За сараем раздалось покашливание. — Вы здесь? Абика ждет. Румия обошла сарай и увидела Мадину. Та машинально спрятала руку за спину. — Да успеем, чего торопиться! Вечно за час всех построит. И сколько раз тебе говорить: обращайся ко мне на «ты»! Посторожи от абики. Она поднесла сигарету к губам. Румия встала так, чтобы видеть дорожку. Жолбарыс рвался с цепи и скулил. Мадина затянулась, выпустила в воздух колечко дыма. — А папка так и не пришел проводить? Румия мотнула головой. Докурив, Мадина запрятала бычок в трещине стены. — Ладно, пошли! У будки Румия снова погладила Жолбарыса. Абика стояла на крыльце: — Где ходите? — Мам, ну не наводи кипиш! Абика с подозрением принюхалась. — Мадина́, теперь ты за нее отвечаешь! — Мам, ну сколько говорить, не Мадина́, а Мади́на, так звучит современнее! Не беспокойся, присмотрю. В доме сели на расстеленные на полу корпешки [4]. Абика стала негромко и быстро читать молитву. Из потока непонятных слов Румия вылавливала знакомое с детства «Сирота мустахим [5], сирота мустахим, бисмилла». Почему в молитвах всегда говорят про сирот? Надо потом спросить. В конце абика перешла на казахский, назвала имена предков и пожелала доброго пути — ақ жол. За забором ждала облезлая машина соседа дяди Бéрика. Румия села назад, рядом с его дочерью-студенткой. Со всех сторон их обложили сумками. Дядя Берик завел машину. Абика что-то сказала Мадине, та нетерпеливо отмахнулась. Тут Румия увидела папу. Он торопливо шел, прихрамывая на правую ногу. Румия попыталась выйти, но помешали сумки. Папа через окно поздоровался за руку с дядей Бериком, открыл заднюю дверцу и заглянул внутрь. От него несло перегаром. Задержав дыхание, Румия чмокнула его в колючую щеку и улыбнулась. Мадина стала усаживаться на переднее сиденье. — Салют, Мадин! — сказал папа. Она не ответила. — Ой, забыл, — папа полез в карман поношенного пиджака, достал две смятые купюры, отдал Румие. Потом притянул к себе и поцеловал в лоб. Ей захотелось плакать, но она опять улыбнулась. — Пап, ты ко мне приедешь? — Конечно, Румчик! Он потрепал ее по волосам и отошел. Следом в салон просунулась абика. Она что-то шептала — Румия не расслышала, только видела, что глаза у нее влажные. — Долгие проводы — лишние слезы, — сказала Мадина. — Всё, всё, не на войну едем. Мам, давай! Дверь закрылась. Машина чихнула, запыхтела и поехала. В дороге Румию мутило: так было всегда, когда она нервничала. Пару раз пришлось останавливаться. Она присаживалась на край дороги, мыла ладони и лицо водой из пластиковой бутылки. Через три часа прошли пограничные проверки: одну с казахстанской стороны, вторую — с российской. Румия заполнила миграционный листок на улице возле будки, неудобно скорчившись и положив его на рюкзак: вписала свои данные, подчеркнула цель въезда — «учеба». Люди в форме проверили автомобиль и сумки, поставили штампы на документы и впустили их в Россию. На трассе дядя Берик пристроился за КАМАЗом: — Скоро ГАИ, увидят казахстанские номера — докопаются. Пост проскочили без остановки. К обеду въехали в Оренбург. В окнах мелькали серые пятиэтажки, промбазы, кричащие яркими цветами вывески «Трикотаж оптом», «Все для дома», «Свежая рыба». Когда проезжали через Урал, Мадина обернулась: — Здесь мост обычный, а в центре — роскошный. Это как раз недалеко от института! Студенты в Зауральную рощу бегают на физкультуру. За рекой чаще стали встречаться новые девятиэтажки. — Иномарок меньше, чем у нас, — заметил дядя Берик, когда встали на светофоре. Мадина хмыкнула: — Зато культурно водят! Включился зеленый свет, и не успела машина тронуться, как сзади стали сигналить. Дядя Берик усмехнулся, дернулся и поехал. Вскоре они остановились у серого здания с высокими колоннами. — Драмтеатр! — с гордостью сказала Мадина. — Я тебя потом туда свожу. — Дальше сами. По Советской ездить нельзя, — объявил дядя Берик. — Это как же мы сумки потащим? — возмутилась Мадина, но тут же сделала голос мягче. — Берик, поможешь? Дядя Берик, кряхтя, вытащил две тяжелые сумки и пошел вперед. Румия схватила рюкзак, Мадина перекинула маленькую сумочку через плечо. Миновав квартал, они перешли по пустой дороге к высокому желтому зданию педагогического университета. Дядя Берик поставил сумки. — Давайте! Удачи, Румия! — Спасибо! — сказала она, отряхивая штаны. Он сплюнул на асфальт и вразвалочку пошел к машине. Мадина поморщилась: — Хорошо, что никто из знакомых не увидел меня с этим колхозником! Мда-а, — она посмотрела на потрепанные сумки и перевела взгляд на туфли Румии. — Надо было, конечно, сначала тебя переодеть и завезти вещи домой, но так полдня потеряем. Ладно, жди здесь, пойду узнаю, что там да как. Румия села на здоровенную сумку, набитую книжками и продуктами. Высокие деревянные двери университета то и дело хлопали, выпуская студентов. Интереснее всего было смотреть на девушек — как на подбор высоких и стройных, в летящих юбках-брюках, обтягивающих джинсах, коротеньких юбочках. Румия в своем спортивном костюме и туфлях почувствовала себя как скотник дядя Салимжан, забредший однажды в валенках и малахае на Новый год в сельский клуб. Ноги ее затекли, спина взмокла, но снять олимпийку было еще хуже: футболка под ней была с нарисованными утятами; сколько ни пыталась ее выбросить, абика не разрешила. Наконец вышла Мадина. — Ну, теперь ты практически абитуриентка! Завтра начнут заявления принимать. Поговорила с одним человеком, возьмут без проблем, — сказала она. — На иняз не получится, туда конкурс большой: победители олимпиад, выпускники спецшкол, блатные… А вот на химбио пока недобор. Но экзамены нужно сдать минимум на четыре: все же своих они будут брать в первую очередь, казахстанских — потом. Она обмахнулась рекламной листовкой. Химия не была любимым предметом Румии, биология нравилась больше. — Чего задумалась? — спросила Мадина. — Не бойся, мы тоже не лыком шиты! Ты же у нас умненькая, медалисткой стала бы, если б не Галина Мухтаровна! Ладно, поехали. Мадина огляделась по сторонам, поправила блузку и подошла к невзрачного вида мужчине в очках: — Добрый день, молодой человек! Не поможете донести вещи до остановки? Мужчина удивленно потер переносицу и быстро заморгал. Пока он не опомнился, Мадина вручила ему сумки. Он нес, она тараторила рядом: — А говорят, люди тут равнодушные! Я вот сразу вижу, кто так себе, а у кого добрая душа! Вы, случайно, не преподавателем работаете? Их спутник молча потел и иногда тяжко вздыхал. Когда он затащил багаж в автобус, Мадина кокетливо вытерла ему лоб платком и что-то шепнула. Мужчина вышел, помахал с улицы, она послала воздушный поцелуй и звонко рассмеялась: — Мечтай, мечтай, дорогой! Ее изящная квартира так же странно смотрелась в обшарпанной пятиэтажке, как сама Мадина в ауле, когда, приподняв подол и выбирая, куда поставить ногу, шла в уличный туалет через скотный двор, где на каждом шагу попадались кучки куриного помета. Румию она заселила в комнату своей дочери Жанель, уехавшей учиться в Питер. Здесь стояли застеленная ярко-розовым пушистым покрывалом кровать, письменный стол-книжка и старый комод с железными ручками. Окно выходило в пустынный двор, где бродил мальчик, время от времени бросая мяч в баскетбольную корзину. В первый день ели то, что привезли от абики: беляши, айран, огурцы с помидорами. Во второй приготовили борщ. Румия помогла нарезать капусту и зелень. — Нам это на неделю! В городе горячее варят только по выходным, в остальные дни некогда, — Мадина попробовала бульон и добавила соли. — И вообще, за фигурой надо следить! Ты-то у нас худенькая, а в моем возрасте, — она втянула живот, — полнеют даже от воздуха. Румия оглядела стройную фигуру тети, пытаясь увидеть хоть один изъян. Ей хотелось быть такой же красивой и так же легко заговаривать с любым прохожим. Во время прогулок она смотрела в окна зданий и пыталась вышагивать, гордо неся свое тело, как Мадина, которая без конца поучала: «Румия, не шаркай ногами!» «Не прыгай через канаву, обойди по дорожке». «Не "кушать", а "есть"!» «Боже, Руми, ну что за привычка показывать пальцем, ты не в ауле!» За следующую неделю она сшила Румие плиссированную юбку до колен и голубую блузку. Отвела в парикмахерскую, чтобы сделать короткую модную стрижку. Румие с новой прической было не очень комфортно, но Мадина знала лучше. Интересно, что сказала бы Айка? Подруга Айка решила учиться в Актобе на повара. — Колледж! — узнав об этом, усмехнулась Мадина. — ПТУ есть ПТУ. Придумали же! Раньше мы вообще говорили «каблуха» [6]. При этом ей нравилось, что пединститут переименовали в университет. Мадина помогала Румие во всем: оплатила подготовительные курсы, приносила на тарелке яблоки, когда та сидела над книгами, гоняла ее по таблице Менделеева, учила определять, с какой одеждой какую обувь носить и как не пропускать нужную остановку. На первый экзамен, по химии, поехали на троллейбусе. Румия повторяла про себя формулы, Мадина без умолку говорила, и впервые в жизни пришлось ее перебить: — Можно потише? Мадина удивленно посмотрела на нее, совсем по-абикиному поджав губы. Стало неловко, и Румию затошнило. — Я повторяла формулы, — виновато сказала она. — Ничего, это нервы, — Мадина сняла с ее блузки пушинку. — Ты все знаешь лучше других! От этих слов скрутило желудок. Приехали рано, но перед кабинетом, где шел экзамен, уже толпился народ. — Кто в первую пятерку? — выкрикнул бойкий темноволосый парень. Он запомнился еще с курсов, потому что задавал много вопросов. Четыре человека набралось сразу, потом все замолчали. Мадина сжала Румие руку. — Иди! Ни пуха! — К черту! — пролепетала та и вызвалась пятой. Через порог шагнула с правой ноги. В школе она сдала все экзамены легко, почти не волнуясь. Но тут медленно подошла к столу, еле переставляя ставшие вдруг тяжелыми ноги, осторожно взяла билет. — На вас лица нет! — сказала женщина из комиссии, похожая на актрису из фильмов 60-х годов: с высокой прической и тонкой черной подводкой, протянувшейся за уголки глаз. — Все нормально? Румия кивнула. Учителя в их школе никогда не называли учеников на «вы». — Мне сегодня больше обмороков не нужно! Тяните! Румия прочитала вопросы. — Можно сразу ответить? — Пожалуйста. Через пять минут женщина прервала ее: — Достаточно. Она что-то написала на листке и протянула. У Румии подкосились ноги, захотелось присесть. — Воду? — спросила женщина. Румия кивнула, едва отпила из протянутого стакана и вышла в коридор. — Ну что, строгие? Валят? Что получила? — раздалось со всех сторон. Румия дрожащими руками развернула листок. Буквы прыгали, и она никак не могла понять, где оценка. Мадина забрала у нее бумагу, быстро пробежала глазами и просияла: — «Отлично»! Умница! По толпе прошел восхищенный вздох. На биологии Румия волновалась меньше и сдала ее тоже на «пять». Третьим значился диктант по русскому — по нему она впервые в жизни получила «четыре», в сомнениях поставив запятую не там. Мадина первой углядела в списках поступивших фамилию «Сеитова»: — Румия, золотце! Абика будет гордиться! Всем расскажу, что моя племянница учится в университете. Наши гены! Тем же вечером Румия написала письмо: Привет из Оренбурга, моя милая Айка! Можешь меня поздравить, я поступила! Хотела приехать домой до учебы, но абика сказала не тратить деньги. Пока буду жить у тети Мадины. А ты как? На дискотеки ходишь? Кого видела из наших? Пиши. Твоя Румия 6. Слово распространено в Самарской и Оренбургской областях, происходит, предположительно, от сокращения «КОБЛ» — «Куйбышевское областное (управление профтехобразования)». 5. Путь, ведущий к Всевышнему… (искаж. от «Сиратал Мустахим»); слова из мусульманской молитвы, которые ничего общего со словом «сирота» не имеют. 4. Традиционный вид народного творчества у казахов (көрпе); покрывала на пол, нары или скамьи. Корпешки шьют из разноцветных лоскутов и набивают шерстью или другими материалами. 3. …побирушка. 2. Здесь: дед (тат.); пожилые женщины иногда называют так своих мужей. 1. Как русская. — Здесь и далее приведен перевод с казахского языка, если не указано иное. — Прим. ред.

Глава 2 Ожог 1987, поселок П. под Актобе — Актобе Наконец-то абика, приготовив лапшу на ужин, ушла к себе. Пока мама придет, час точно есть. Румия накидывает кофту, надевает на колготки синие трикотажные гамаши и колючие шерстяные носки, на голову — пуховый платок, концы его скрещивает под шеей. Поверх всего — папину фуфайку: свое пальто в сарай неохота, провоняет навозом. Валенки с галошами тоже папины, ей выше колен. Дверь распахивается настежь, едва не срываясь от сильного ветра; мама вечно ворчит, что папа не поставит другую, покрепче. Острый снег колет глаза и щеки. Солнце еле светит тусклым пятном. Перед сараем Румия падает — галоши скользкие. Морщится — ушибла коленку. Поднимает проволочное кольцо над калиткой, заходит в карду [7], затем в большой сарай. Нечаянно наступает на свежий кругляш навоза и зажимает пальцами нос. Корова лежа жует жвачку. Румия почесывает ей теплую, с мягкими складками, шею. В загончике — овцы. Румия входит, захлопывает за собой легкую дверцу и ловит ягненка. Тот блеет, прижимаясь к стене, подныривает под баранов. Они тоже орут. Румия садится на колени, запускает пальцы в плотные кучеряшки. И чего раскричались? Она находит теплое тугое вымя овцы, подносит к нему ягненка. Тот начинает сосать, отрывается, снова блеет. Румия захватывает с собой ковш зерна из ларя, идет в маленький сарай. Оттуда, едва не сбивая ее с ног, вылетают голуби. Они собираются здесь погреться. — Нате, нате, — сыплет она зерно на дощатый пол. Голуби слетаются снова. Когда их набирается штук двадцать, Румия захлопывает дверь. А теперь ловить! Вот этот какой красивый, белый, с коричневыми пятнышками. Белые голуби самые аккуратные. Как будто знают, что отличаются от других. Она хватает его в верхнем углу сарая, под низким потолком. Голубь, пытаясь вырваться, машет крыльями. Румия бережно прижимает их к его тельцу. — Ну-ну, какой же глупый, я тебя не обижу! На! Сует под клюв зерно на ладони. Тот только вращает круглыми глазами. Почему в кино голуби умные, даже пьют изо рта у хозяина. А эти!.. Абика ругалась, когда увидела, что Румия хватала голубей: — Они же дикие! Заразу всякую приносят, не трогай! Теперь Румия ловит их, когда дома никого нет. — Ладно, лети! Голубь резко взлетает и бьется о потолок. Румия скрипит по снегу обратно в дом. Скучно. Айка заболела, не приходит уже неделю. Родители придут уставшие: «Руми, отстань! Без тебя голова кругом!» Она садится за стол, берет карандаши и новый альбом. Может, сегодня мама будет веселая? Почему-то в последнее время она все время злится. Румия слышала, как абика говорила ей: «Нам нельзя мальчиков!» Мама тогда на нее кричала. Странно, про каких это мальчиков? На листе возникают овал с острым подбородком, тонкие брови, растянутые в широкой улыбке губы, длинная шея с бусами, открытые плечи и руки, поясок, воланы наискосок на узком платье. Хотя мама улыбается только кончиками губ и не носит такое, ей бы точно пошло. Над головой папы Румия рисует лампочку на проводе, чтобы было понятно, какой он высокий. Острые уголки воротника рубашки, ремень на брюках. Абику рисовать сложнее всего: лицо у нее в морщинках, и, если сделать полоски, получается некрасиво, зато у нее бешпет [8] с узорами. Лицо папы Румия обычно закрашивает морковным цветом, его кожа темнее всех. Себя она изображает в пышной юбке, как у принцессы. Все четверо — папа, мама, абика и Румия — веселые и держатся за руки. И не нужны им никакие мальчики. — А-а-а, ма-ма! Голос Румии прерывается, она уже не кричит, а воет, взвизгивает, стонет, хрипит. Мама хватает ее и тащит к крану, сует красную ножку под холодную воду. Румия ненадолго затихает и снова кричит: — Больно! — Вот зачем лезла? Все молоко разлилось! — Я хотела помо-очь! Румия рыдает, жгучая боль захватывает ее от мизинчика на ошпаренной ноге до самого сердца. Прижимается к маме. — Терпи, доча! О Боже, ну что я сделаю? Хочется искусать ее. Как тут терпеть? Мамин халат от слез Румии становится мокрым. Она зарывается в пахнущие молоком складки и хватает зубами ткань. Боль-но. Боль-но. В больнице всё грязных цветов. Стены, выкрашенные до половины темно-зеленой краской, серый с бурыми пятнами потолок, облупленные тумбочки с остатками синей эмали. Даже небо в окне — мутное, как вода в ведре санитарки после мытья полов. Румия и себя чувствует грязной. Платье на ней то же, в котором ее привезла в город скорая: байковое, домашнее. Чешутся немытая голова с растрепавшимися косичками и обожженная нога. Абика говорит, когда чешется — заживает. Как же она заживет, если каждый раз, когда меняют повязку, сдирают кожу. Бинт присыхает к ране, и медсестра отрывает его вместе с запекшейся корочкой. В больнице Румия ненавидит утро. Оно начинается со света лампы, бьющего прямо в глаза, и громкого голоса: — На процедуры! Румие хочется дальше лежать под колючим одеялом, но она встает, сует ноги в шлепанцы и плетется в кабинет с белой раскрытой дверью, из которого горько пахнет. Медсестра разрезает повязку ножницами: ших, ших. Сейчас начнет драть. Румия заранее сжимает зубы и морщится. — Ай! — Не дергайся! Ух, какая нетерпеливая. Ты же большая девочка! Сколько тебе? — Семь. Медсестра бросает в ведро повязку с коричневыми пятнами, мажет ожог ярко-оранжевой мазью, которая чуть успокаивает боль, и туго обматывает ногу белоснежным бинтом. С Милой, соседкой Румии по палате, медсестра разговаривает по-другому, ласково, и касается ее ран осторожно. Может, все дело в том, что косички Милы аккуратно заплетены и одежду она меняет каждый день? Вернувшись в палату, Румия пытается расчесать колтуны, пропуская их промеж пальцев, но волосы запутываются еще сильнее, а расчески у нее нет. После обеда к Миле приходит мама. От нее вкусно пахнет шоколадной помадой, у мамы Румии такая была. Когда губнушка почти закончилась и ее стало трудно достать, мама выковыривала остатки спичкой с намотанной ваткой и водила ею по тонким губам. Румия тоже иногда залезала в помаду пальцем. Мама Милы со всеми приветлива. Относит надписанные банки в жужжащий кривой холодильник и спрашивает, что принести в следующий раз. Перехватив взгляд Румии, протягивает большое красное яблоко: — На, девочка! Как тебя зовут? Забываю постоянно. Рания? Румия молчит. Мама Милы кладет яблоко ей на тумбочку. Входит медсестра: — У вас все хорошо? Румия ложится и закрывает глаза. Слышит шепот Милиной мамы и медсестры: — Возьмите. — Да вы же вчера давали! — У вас работа тяжелая, берите. — Ой, спасибо! Вам больше ничего не надо? — Нет-нет! А к этой девочке из поселка так и не приезжают? Бедная… Как так можно? Румия отворачивается, чтобы они не увидели слез, которые вот-вот выкатятся из-под ресниц. «Почему не приезжают? — хочет сказать она. Громко и четко, как взрослая. — Мама недавно привезла апельсины. А папа — большую куклу. У Милы такой нет! Абика угощала всех эчпочмаками и сливовой пастилой! Ваша Мила лопала пастилу как миленькая. А моя мама в сто раз красивее вас и богаче! Она даст медсестре деньги, и та тоже станет со мной доброй. Думаете, я не знаю? Вы улыбаетесь, потому что Милина мама вам платит!» Ну и что, что на самом деле никто не приезжал. Абика старая, не знает, как ездить в город, а у папы и мамы много работы. И не надо ее жалеть. Абика всегда говорит: зато мы честные. Румия кусает губы, вспоминая, как обожглась. В тот день мама, придя с работы, первым делом увидела не ее рисунок, висящий на побеленной стене в прихожей, а перепачканные в навозе галоши. Она не ругалась, только сказала голосом, от которого у Румии заныл живот: — Я в твои годы мыла полы, поливала огород, пасла телят. Ты растешь избалованной и неаккуратной! Румия незаметно сняла рисунок с кривого гвоздика, скомкала и положила в карман. Мама надела теплые штаны, растянутую домашнюю кофту, сверху — застиранный халат, взяла чистое ведро и пошла доить корову. Полчаса спустя принесла парное молоко, пузырящееся, как газировка, процедила его через марлю в высокую кастрюлю, поставила на газплиту, села чистить картошку. Тут ее крикнули с улицы, и мама пошла узнать, в чем дело. Румия увидела, что в кастрюле поднимается белая пена, подбежала, стала мешать кипящее молоко ложкой — оно уже лилось через край и шипело. Румия схватила кастрюлю, хотела ее подвинуть, но отдернула пальцы. Кастрюля качнулась и стала падать. Завизжав, Румия отскочила. Мама в скорой сказала: «Хорошо, что обожглись только ноги». А надо было просто выключить газ. Румия перед сном расправляет смятый рисунок и кладет его под подушку. Мысли, как голуби, клюющие зерно, копошатся в ее голове. А вдруг за ней никто не приедет? Как она тогда попадет домой? И почему мама перестала ее любить? Ночью Румия просыпается. В горле будто застряло ядовитое яблоко. Колет в груди. Она хочет дотянуться до стакана с водой на больничной тумбочке. Хватает воздух и не может вдохнуть. — Ап-ап, — силится разомкнуть губы. Они слиплись, как в страшной сказке. Дерево в окне машет руками-ветками, и слышится скрипучий голос: — Ты ничего не умеешь! — Мама! — шепчет Румия сквозь слезы. — Забери меня, я буду аккуратной. Дома ослепительно выбеленные стены. Мама с абикой терпеть не могут пыль и бардак. Дома шторы ярко-голубого цвета, как акварельная краска. Дома можно ходить с голыми ногами, не бинтоваться и не сдирать новую кожу. Говорят, все равно останутся шрамы. Дома не будет кошмаров. Здесь все родные рядом. 8. Разновидность камзола, жилетка. 7. Загон для скота.

Глава 3 Общага 1997, Оренбург — Руми, не обижайся, но у меня личная жизнь. Сама понимаешь. Мадина встряхнула мокрую марлю и разложила на мужские брюки, которые принесли подшить. — Да не, все нормально. Румия выцепила взглядом из стопки неглаженого белья кружевной белоснежный бюстгальтер и мысленно сравнила его со своим, из плотной ткани в мелкий зеленый горошек. Мадина изящно провела утюгом по штанине. — И ездить легче будет. Отсюда целый час добираться. И потом — девчонки, мальчишки, романтика! Настоящая студенческая жизнь — именно в общежитии! Помню, как мы пели до утра под гитару, а как к экзаменам вместе готовились, эх… Мадина замолчала, улыбаясь. — А почему вы медсестрой не работаете? — прервала Румия ее мысли. — На эти деньги не проживешь, моя дорогая! А шитье меня вытащило из нищеты. Но ты все равно учись, когда-нибудь этот бардак кончится. Вторая стрелка ушла не туда, и Мадина, смочив марлю, прогладила ее заново. — У тебя должна быть профессия. Выйдешь замуж — кто знает, удачно или нет, но на хлеб с маслом всегда должна уметь заработать. Ничего, общага научит быть самостоятельной. Вот увидишь, тебе понравится! — Да. — Ну почему ты тогда такая? — Какая? — Смурная! Как мать твоя, когда ей что-то не нравилось. Вечно так же насупится — и пойди догадайся, что не так. — Я… я просто не знаю, как там. Айка рассказывала, как в общаге педучилища девушку убили. — Ну так это в Актюбинске [9]! И когда? Наверняка еще в начале девяностых. Да, тогда и грабили, и насиловали. Сейчас навели порядок. И потом училище — не институт! Просто не давай на себя наседать. Ты наивная слишком. Но это, увы, исправляется быстро. И одежду свою никому не давай, знаю общаговские привычки! Больше всего это меня бесило. — Хорошо. Мадина повесила брюки на дверцу шкафа и принялась за шелковую блузу. Убавила температуру на утюге, набрала из стакана полные щеки воды, брызнула на нежную лиловую ткань. — И вообще, как тебе повезло! Я-то сюда после школы совсем одна приехала. А у тебя все-таки я есть. Что надо — подскажу, и голодной не останешься. Зацепишься в Оренбурге, будешь нормально жить, не то что в поселке. Ну за кого там выходить замуж? Выйдешь, начнется: келiн [10] то, келiн сё, принеси, подай, иди на фиг, не мешай! А тут — свобода! В детстве ты была смелая, похожая на меня. А после того, что случилось, тебя как подменили. Все, бери жизнь в свои руки. Больше абика не сидит под боком и не читает нотации! Она передразнила абику, выпятив челюсть и сделав взгляд строгим. Румия улыбнулась. — Знаешь, — продолжила Мадина, — я всем тут говорю, что татарка. Ну я же не вру, есть у нас татарская кровь! Вон и абика по-казахски болтает, а хочет, чтобы ее называли на татарский манер — әби! Хоть что-то от матери своей сохранить пытается. Кстати, мальчиков-казахов только в сельхозе много, но зачем они тебе: опять в аул ехать? В остальных институтах раз-два и обчелся! Я ж в студенческой поликлинике работала, знаю. А татар среди городских немало. В пединституте татарское отделение есть. Так что татарина найти больше шансов! Ты же даже светлее меня. Не зевай! И имей в виду: в политехе женихи круче. Мадина повесила блузку в шкаф и показала на стопку вещей. — Остальное сама догладишь? Тут осталось несложное. Я к соседке. Если за брюками придет мужчина, позовешь. Будет женщина — возьми деньги сама. Переезжать решили в пятницу. Лифт в общежитии не работал. Румия с Мадиной, затаскивая сумки по бетонной лестнице, запыхались и взмокли. — К сентябрю сделают, — пояснила комендантша, бодро перешагивая ступеньки впереди них. — Солдафон, — так, чтобы она не слышала, процедила Мадина, поставила сумку на бетонную площадку между четвертым и пятым этажами и вытерла лоб. Передохнув, они снова взялись за перемотанные скотчем матерчатые ручки и после пары остановок поднялись на девятый этаж. Комендантша затарабанила кулаком в дверь слева: — Девочки! Открыла невысокая девушка с термобигудями на голове. Поздоровалась и отступила, дав поставить сумку в узком коридорчике. Комендантша, не разуваясь, прошла в большую комнату, за ней протиснулись Мадина и Румия. Внутри стояли четыре одинаковые кровати с железными дужками и покрывалами в ромбик. На одной, поджав под себя ноги, примостилась красивая светловолосая девушка, подводившая глаза маленьким черным карандашом. — Здравствуйте! — сказала она. За столом у окна спиной к вошедшим сидела крупная женщина. Повернувшись, она молча кивнула, не выпуская из рук книгу. — К вам подселение! — гаркнула комендантша, и Румие захотелось спрятаться за ее спину. Комната оказалась совсем не такой, как в общаге, куда они недавно ходили с Мадиной, чтобы отнести старые вещи ее подруге: никакого развешанного на веревках белья и вонючих мусорных ведер в коридорах, орущих детей, пьяных мужиков. Здесь все было вполне цивильно: почти новые бежевые обои, большое трехстворчатое окно, на широком подоконнике — цветочные горшки. С одного свисали полосатые листья хлорофитума, как когда-то у мамы в кабинете литературы, в другом ютился крошечный кактус. — Эта свободна, — показала на крайнюю кровать девушка с бигудями. — Здесь хорошие девочки живут, никаких проблем не приносят! Не пьют, не курят, парней не водят, так, Косицына? — сказала комендантша. — Да-да! — с готовностью откликнулась девушка с бигудями. Мадина выразительно посмотрела на Румию. Комендантша повернулась к ним: — Шкафы общие, тумбы личные, телевизор и холодильник берут напрокат. Она резко открыла тумбочку, и оттуда выпал журнал с моделью в купальнике. — Я уберу! — воскликнула девушка с бигудями. — Это крыло идеальное, тут преподаватели некоторые семьями живут, — комендантша многозначительно подняла палец вверх. — Кухня, санузел — все внутри. И не душ, а ванна, как в отдельной квартире! Где вы такое общежитие видели? — Ой, спасибо, Тамара Петровна! — затараторила Мадина. — Мы в долгу не останемся. Румиюша наша тоже спокойная, отличница, ей бы только учиться! Женщина за столом повернула голову, окинула Румию взглядом и поправила очки. Когда комендантша ушла, Мадина осмотрела ванную, где на раковине стояла пол-литровая банка с зубной пастой и щетками и чистая мыльница. В узком туалете пахло хлоркой, на кафельном полу лежала стопка газет. В кухне было несколько шкафчиков и холодильник с наклеенными листочками. — Вы как питаетесь — в складчину или по отдельности? — спросила Мадина девушку в бигудях, которая везде следовала за ними. — Вместе. Привозим и скидываемся. Продукты в холодильнике и в шкафу. Но сладости у каждого свои. Шоколадки точно лучше не трогать, это Алены. — И портрет тоже ее? — усмехнулась Мадина, кивнув на листок с нарисованным ручкой профилем, приклеенный к холодильнику рядом с какой-то таблицей. Они с Румией стали доставать из сумки замороженное мясо, бутылку топленого масла, бледно-зеленые помидоры с огорода (им следовало доспеть на подоконнике) и кабачок. Девушка наблюдала. — Остальное сами разберете, — сказала Мадина. Румия вышла ее проводить. Они спускались по лестнице, и стук каблуков Мадины отдавался эхом. Хотелось кинуться ей на шею, умолять, чтобы разрешила жить с ней. Румия была согласна мыть посуду, убираться, научиться готовить… — Ты давай тут пошустрее! — Мадина, брезгливо морщась, перешагнула лужицу на полу. — Первая девочка — простушка, но будет тех слушаться. А эти две крови попьют. Я таких чую за километр. Не прогибайся, поняла? — она поцеловала Румию в щеку. — Ну все, давай, если что, звони мне днем на работу. На вахту подойдешь, попросишь. Телефон записала, комендантше сказала, чтобы за тобой присматривала, больше ничего не забыли? Вроде нет. Пока! Она потрепала Румию по щеке и поцеловала. Румия смотрела на нее в окно холла, пока она не завернула за угол. Тогда Румия взбежала по лестнице и из окна второго этажа, что выходило на проезжую часть, снова нашла фигурку в кардигане лимонного цвета. Когда Мадина превратилась в желтую точку и смешалась с толпой на остановке, Румия вернулась в комнату. — Общую дверь за собой захлопывай, когда выходишь! Или в пещере родилась? — девушка, которая до этого красилась, оказалась очень высокой и несколько растягивала слова. Она расчесывала перед зеркалом длинные русые волосы. Глаза большие и круглые, с загнутыми ресницами, как у нарядной детсадовской куклы, которую давали, только чтобы сфотографироваться, а потом убирали на высокий шкаф. Румия почувствовала себя маленькой, некрасивой и спрятала руки в карманы кофты. — У тебя голос есть? Как зовут? — девушка смотрела на нее через зеркало. Румия назвала имя и одернула футболку, слегка задравшуюся на спине. — Татарочка? — Казашка. И сразу, чтобы избежать долгих расспросов: — А тебя как зовут? — Алена. А тетя твоя кто? — Как кто? — Ну, она так одевается ништяк. Откуда шмотки? — Сама шьет. — Да ну! Ничего себе. — А меня Наташа зовут! — приветливо сказала другая девушка, уже снявшая свои бигуди. — Мы все третьекурсницы, учимся вместе. А ты только поступила? — Да. — Это Таня, — Наташа показала на женщину, которая так и читала, не обращая на них внимания. — Ты, наверное, из Соль-Илецка или Акбулака? Обычно казахи оттуда. — Из Казахстана. — Ого! — А что, у вас своих универов нет? — спросила Алена. — Есть. Просто здесь тетя. — И как вы там живете? В юртах? — В обычных домах. — Так, на кухню шагайте, — Румия вздрогнула от низкого голоса Тани. — Мешаете своим щебетанием. Румия с Наташей прошмыгнули на кухню. — Таня у нас строгая, — прошептала Наташа. — Она тоже с вами учится? — Ага. — И сколько ей лет? — Девятнадцать, как нам. А ты привезла что-нибудь вкусненькое? — Да, беляши, — Румия начала вытаскивать промасленный газетный кулек. — Классно! Сейчас чай поставлю. Наташа набрала воду из крана в большой эмалированный чайник и водрузила его на электрический круг плиты, достала из холодильника «Раму» [11] в пластиковой упаковке, нарезала хлеб. По ничем не накрытому столу полз, подергивая усами, коричневый таракан. Наташа схватила его тряпкой, раздавила и выбросила в мусорное ведро под раковиной. Этой же тряпкой взяла чайник, когда он засвистел, и крикнула: — Девчонки, пошли чай пить! Новенькая беляшами угощает! Алена и Таня пришли из комнаты со стаканами. Румия, порывшись в сумке, кульках и пакетах, которые собрала абика, нашла свою пиалу, завернутую в чистое застиранное полотенце. — О, прикольная у тебя чашка, — сказала Наташа. — Узоры красивые. — Не понимаю, как без ручки чай пить, а если обожжешься? — Алена скривила губы. Таня взяла беляш, понюхала, поднесла к переносице и скосила глаза под очками, будто надеясь в нем что-то увидеть. Осторожно откусила и о чем-то задумалась. Румия рассматривала ее маленькие, прищуренные глаза и крупные руки. Таня больше походила на бабу Нюру, тещу дяди Берика, чем на студентку. — Завтра складываемся, — сказала Таня. — Так же, по десять тысяч? — спросила Наташа. — Нас же теперь четверо, может, хватит по восемь? — голос Алены прозвучал пискляво. — Так и есть больше будем! — Таня уставилась на Румию, словно оценивая, сколько та съедает. — Сейчас хлеб уже три тыщи стоит! Румия вжалась в стул. У нее всего сорок тысяч, которые она получила в обмен на тенге, но жить еще до зимы. А стипендия… Кто его знает, какая тут стипендия и получит ли она ее с казахстанским гражданством. — Мы покупаем на эти деньги хлеб, макароны и томатный соус, — объяснила Наташа. — Мясо и овощи привозим из дома. У тебя есть мясо? — Есть. И кабачок с помидорами. А на сколько складываетесь? — На две недели. Собираем деньги в коробку и покупаем продукты оттуда. — И дежурим, — добавила Таня. — Да, — подхватила Наташа. — По парам. Одну неделю мы с Аленкой, вторую — вы с Таней. Дежурные готовят и моют полы. Умеешь варить? — Ну… так. — Да мы каждый день тушим мясо, подливу и макароны, что там уметь. Румия промолчала о том, что макароны, плавающие в томатной жиже, которые давали в школьной столовой, она всегда отдавала Айке. В десять вечера зазвенел будильник. Девочки как по команде одновременно сложили книги, по очереди отправились в туалет и ванную, а когда умылись и переоделись в ночнушки, Наташа показала на выключатель над кроватью Румии. — Свет. В темноте было слышно, как кто-то переворачивался. Румия пыталась удобно улечься на полупустой подушке. В голову, как рыжие тараканы, лезли мысли. Что там в универе? С кем она будет учиться? Трудно ли там? И не ползает ли сейчас кто-нибудь по кровати? Она отряхнула одеяло и снова легла. Ей показалось, что только сомкнулись глаза, как прозвенел школьный звонок. Она опаздывала на математику, забежала в класс и… — Встаем! — сказала, будто ударила ее книжкой по голове, Таня. Включился свет, защипало глаза. Снова по очереди в ванную чистить зубы. Одеться. Перехватить кусок хлеба с маслом. Запить кипятком — чай заваривать некогда. Проверить сумку. В семь — на остановку. В семь сорок пять — сдать в гардероб вещи, подняться на второй этаж, подойти к огромному расписанию на стене, найти свою группу и место. В большой аудитории длинные узкие парты поднимались амфитеатром так, что студенты, сидящие сзади, оказывались на голову выше передних. Румия пристроилась на третий ряд. Вошла женщина, напомнившая Румие Мирей Матье — фотография певицы была наклеена на обложке маминого фотоальбома, и однажды она раскрасила ей красным фломастером губы. Гул продолжался. Женщина похлопала в ладоши, чтобы привлечь внимание, дождалась, когда все притихли, представилась и сказала, что будет вести психологию. Румия записала ее имя-отчество. Началась перекличка: — Анисимова! — Здесь! — Белякова! — Я! — Бойчук!.. Так, отсутствует. Вирва… Вырва… — Вырвикишко! — раздался голос, а следом всеобщий смех. Румия знала, что до нее с буквой «С» очередь дойдет нескоро, и осматривала ряды. Волосы длинные распущенные, волосы короткие, волосы, убранные в хвост. Сбоку — девушка с длинным носом, что-то пишет в блокнот. Почти все девчонки. Мадина так хотела, чтобы Румия поступила на физкультурный, где много мальчишек, но это точно не для нее. После бега кололо в боку. Она оглянулась и встретилась взглядом со скуластым парнем. Тот внимательно посмотрел на нее, и Румия отвела глаза. — Сеитова! Вздрогнув, она подняла руку: — Я! — Как правильно ударение: Ру́мия? — Румия́! — звонко сказала она и тут же втянула голову в плечи, так как многие обернулись. Сзади легонько похлопали по плечу. — Ты татарка? — спросил скуластый. Румия не успела ответить, как он встал и крикнул: «Я!» на фамилию Токтамысов. Вечером Наташа предложила сходить с ней за почтой на первый этаж. Письма были разложены на открытых деревянных полочках, подписанных заглавными буквами по фамилиям адресатов. Румия задумалась, отправила ли Мадина ее адрес абике, как обещала, и представила, как та, надев очки, разбирает квитанции, бурчит, что опять не так посчитали за свет, и исправляет что-то ручкой. Наташа перебрала пачку из квадрата «К-Л» и радостно ойкнула. — Это от моего парня из армии, — шепнула она. — Фотографию потом покажу. Около вахты возник шум. Вахтерша вышла из-за перегородки и стала выталкивать двух парней. — Девушка! — закричали они театрально. — Спасите нас! Высокая красивая брюнетка, на вид казашка, усмехнулась и помахала им. — Как вас зовут, прекрасная Шехерезада? — Зарина, — бросила она, покачивая бедрами, и пошла в другое крыло. Привет, Айка! Я заселилась в общагу. Живу с третьекурсницами. Мне нравится Наташа, она веселая. Алена вся из себя. А Таня такая вредная, я думала, что она старая и ей тридцать лет. В универе столько народу! Познакомились с девчонками, они из Соль-Илецкого района: Бота и Ира. Сами ко мне подошли, разговорились. Жалко, в другой общаге живут. Парней у нас мало. Один все время задает вопросы преподам, второй ходит загадочный, третьего называют Вовка-матершинник. Есть еще казах Токтамысов, учится на географа, они сидят с нами на педагогике и психологии. Он подошел познакомиться на перемене и показал фотографию своей девушки. Странный такой. Здесь почему-то все думают, что я татарка, и вообще часто спрашивают, кто я по национальности, и я тоже стала обращать на это внимание. Лекции у нас называются парами, потому что идут полтора часа — два урока, у вас тоже так? На скучных еле держусь, чтоб не уснуть. А некоторым все равно, спят, прикрывшись тетрадкой. Но есть классные преподы, один постоянно шутит и интересно рассказывает, никогда не видела таких учителей. Я хочу домой. К тебе, абике, папе и Жолбарысу. Я даже по нашей библиотекарше соскучилась, передавай ей привет. Жду встречи! Целую. Твоя Румия Дописав, Румия увидела на кровати записку: «10 000». Она пошла в ванную, закрылась, отстегнула булавку с внутренней стороны бюстгальтера (так учила прятать деньги Мадина), достала скрученные в резинку купюры, отсчитала десять тысяч, остальное сунула назад. Когда положила деньги в коробку на столе перед Таней, Алена хмыкнула. 10. Невестка. 9. Официальное название Актобе до 1999 г. В народе город называли и Актюбинск, и Актобе — по-казахски. 11. Немецкий бренд маргарина, популярного в 1990-е годы в странах бывшего СССР.

Глава 4 Жайлау [12] 1988, Актобе — Байганинский район Перрон актюбинского вокзала прожаривало жгучее июльское солнце. Мимо пробегали грузчики с пустыми тележками, женщина в засаленном переднике кричала: «Беляши!», хныкали дети, гудели поезда, то и дело раздавался свисток человека в кепке, который отгонял от путей зазевавшихся. Папа быстро шел впереди с дерматиновой сумкой (мама сложила в нее старую одежду: в ауле все сгодится!), чужой мужчина нес мешок муки, Румия семенила следом и боялась отстать. Если бы рядом были мама или абика, они бы обязательно крепко держали ее за руку. Но папа говорил: «Румчик, ты у меня взрослая!» — поэтому она старалась не ныть и быстро переставляла ноги. В правой руке Румия несла тряпичную сумку, куда они с мамой положили футболки, трусики, платье, альбом и цветные карандаши, в левой — одноглазую куклу Гюлярэн. Папа привез ее из Узбекистана, а соседский Рус, воспользовавшись тем, что Румия забыла ее на скамейке, расковырял кукле отверткой глаз. Имя «Гюлярэн» Румия придумала сама. Мама все время пыталась ее выбросить: «Страшная такая, людей только пугать. Есть же нормальные игрушки!» Румия жалела куклу. Когда никто не слышал, прижимала ее к себе и говорила, что она самая красивая. Гюлярэн, стоило ее наклонить, соглашалась, закрывая единственный пластмассовый глаз. Когда-то у нее были пышное платье, расшитый камзол и несколько косичек. Одежду Рус измазал краской, поэтому пришлось сшить другой наряд: узкий и длинный, из синего лоскута бархата — если сказать честно, просто кусок ткани, обернутый вокруг туловища и ног и зашитый на спине кривыми стежками. От былой красоты Гюлярэн остались только косички. В вагоне пахло, как в гараже дяди Берика. Люди суетились, грузили вещи, выясняли, где чье место, поднимали сумки на третьи полки и ставили под нижние, как в сундуки. Когда поезд тронулся, Румия увидела, что здание вокзала, вагоны на соседнем пути, столбы с проводами и провожающие поехали назад. За окном замелькали частные дома, одинокие карагачи и столбы, как солдаты, охраняющие весь путь поезда. Первое время станции попадались часто, потом реже, наконец, за окнами разостлалась почти голая, как дастархан [13] бедняка, выжженная солнцем степь. Румия сначала с интересом смотрела на желтые пятна полевых цветов и на встречные поезда, от рева и близости которых становилось немного тревожно. Потом ей все наскучило, и она стала рисовать платье для Гюлярэн. Когда принялась выводить накидку, папа позвал ее в коридор: — Румчик, смотри, верблюды! Она выскользнула из купе и прилипла к окну. Верблюдов она видела в первый раз. Хотелось разглядеть их получше, но издалека просматривались только горбы и длинные худые ноги. В полдень выгрузились на станции Байганин [14]. Папа куда-то убежал, оставив ее одну возле мешка с мукой посреди чертополоха и велев никуда не отходить. Румия стала успокаивать Гюлярэн, что он скоро придет. Папа вернулся на облезлом мотоцикле «Урал» с каким-то парнем. В люльку погрузили мешок, сумку, Румию усадили сверху и под стрекот мотора поехали по селу Байганину. Все казалось здесь другим, не как в их поселке с асфальтом, новыми двухэтажками, большой школой и автобазой. Улицы Байганина были пусты и состояли из серых, обмазанных глиной и кизяком жилищ, словно разбросанных в беспорядке песчаной бурей, а дорога походила на проселочную: петляла и раздавала тычки кочками да ямами. Когда подъехали к домику на краю села, папа слез и протер носовым платком солнечные очки, в которых он выглядел как певец с обложки зарубежной пластинки. Выскочила собака с длинной мордой, лениво гавкнула пару раз и села. Вышла женщина в красном халате и платке, поздоровалась. Папа назвал чье-то имя, что-то сказал по-казахски — и она пригласила их в дом. Румия последовала за папой, который, пригнувшись, вошел в низкий дверной проем. Внутри было темновато: маленькие окна закрыли белой тканью. Женщина провела их в небольшую комнату с сундуком в углу, на полу расстелила корпе, бросила подушки. Папа прилег. Вошла девочка, на вид ровесница Румии, в спортивном трико и футболке, с длинной тугой косой. Девочка расстелила клеенку-дастархан, принесла холодный айран в больших чашках, бросила взгляд на куклу Румии и тихонько присела рядом. — Маншук! — позвала женщина из другой комнаты. Девочка вскочила и убежала. Вскоре принесла поднос с горой бауырсаков [15], рассыпала их на дастархан. Поставила блюдце с ярко-желтым маслом, чашки с тары́ [16], талканом [17] и куртом [18]. Женщина внесла закопченный чайник и маленькие пиалушки — кесе́ — с красным казахским орнаментом. Девочка подала матери молочник. Вошел мужчина с черным, как чайник, лицом, поздоровался с папой за обе руки и сел рядом, скрестив ноги. Женщина наливала чай с молоком и подавала гостям. Румия съела два теплых, воздушных бауырсака и стала грызть курт. Мужчины разговаривали по-казахски, называли незнакомые имена, говорили что-то про корма и овец. Румия улавливала смысл отдельных слов, но понимала не все. В их семье почти всегда говорили на русском. Только абика иногда отдавала на казахском приказы: «Әкел! Отыр! Тамақ iш! [19]» Папа с мамой переходили на казахский, когда хотели что-то скрыть от Румии. В школе говорили только на русском. Румия училась во втором классе, и у них с зимы не было уроков «Қазақ тілі» [20]: говорили, что учительница уехала в город, а замены ей не нашлось. Однажды к ним в класс пришла новенькая из аула. Все смеялись, когда она сказала учительнице посреди урока: — Можно домой? Учительница ее отругала. Когда прозвенел звонок, лупоглазая Жамиля, сидевшая рядом с новенькой, закричала: — Фу, она описалась! Все стали хохотать, а новенькая заплакала, пряча под себя подол школьной формы. На следующий день в школу пришла ее мама и объяснила, что дочь не знала, как отпроситься в туалет на русском. Но девочку еще долго дразнили — пока она не переехала. Румия выпила чаю, взяла куклу, поправила ее наряд, вывернувшийся наизнанку. Ей хотелось играть, и дочь хозяев, будто угадав ее мысли, подошла, осторожно обойдя ноги взрослых. Тронула Гюлярэн за косичку, вопросительно посмотрела на Румию. — Бұл қуыршақтың көзi жоқ па? [21] — Да, сломался, — улыбнулась Румия. — Это Рус, дурак! А у тебя какие игрушки? — Қазір! [22] — девочка убежала в другую комнату и вынесла пупса с обгрызанными руками, мяч и скакалку: — Жүр, ойнайық! [23] Румия поняла, что ее зовут на улицу, но выходить в жару не хотелось. Девочка выжидающе посмотрела, потом снова села, взяла пупса и покрутила его перед куклой. — Менің атым Әлiбек [24]. Румия поняла эти слова. — Менің атым Гюлярэн! — она протянула руку куклы. И потом показала на себя: — Мен — Румия! Сенің атың Мәншүк, да? [25] Девочка кивнула и засмеялась, прикрыв рот ладошкой. — Сендердің аттарың қызық екен! [26] Когда немного спала жара, папа куда-то ушел, а Румия и Маншук пошли играть в мяч возле деревянных нар [27] на улице. Румия показала игру в десятки: надо было десять раз стукнуть мячом о землю, потом о стену, подбросить его просто так, затем с хлопком, а самое сложное — через поднятую ногу. Считать по-казахски ее научил папа. Маншук поначалу путалась в правилах, но вскоре стала обыгрывать Румию. Пока они играли, стало темнеть. Папа вернулся уставший, его рубашка промокла на спине и под мышками. Сказал, что был у начальника станции — их заберет КАМАЗ. Выезжать надо рано утром, чтобы успеть до полуденной жары. Маншук и ее мама принесли на нары корпешки и тяжелое одеяло с подушкой, пахнущее гусиными перьями. Они уговаривали гостей спать в доме, но папа сказал, что хочет на улице. Уснул он быстро. Румия, прижавшись к нему, смотрела на звезды и пыталась их сосчитать. Самая крупная, около луны, мерцала особенно сильно, а потом расплылась. Утром папа коснулся ее плеча и тихонько окликнул. Было светло, но воздух хранил ночную свежесть. Румия нырнула под одеяло. Когда папин голос стал строже, она нехотя встала, достала из сумки зубную пасту и щетку, подошла к рукомойнику, приподняла железную штуку, торчавшую вниз из выкрашенного синей краской цилиндра, — полилась вода. Набрала воду в ладонь, из нее — в рот, сполоснула и тут же выплюнула. Вода мгновенно впиталась в песок. Послышался рокот большой машины: перед домом остановился КАМАЗ. Папа закинул в кузов мешок и сумку, подсадил Румию и сел рядом с ней в кабину. Шофер в кепке подмигнул, покопался в карманах и дал леденец. Ехали долго. Румие казалось, что она косточка вишни, которую трясут в стеклянной банке. Солнце невыносимо палило сквозь стекло. Платье намокло, хотелось снять его и нырнуть в прохладную речку. Иногда Румия засыпала на плече у папы; голова прыгала, и он пытался ее придержать. Когда открывала глаза, картинка за окном оставалась такой же: сухая полупустыня с песчаными пригорками, полынью и верблюжьей колючкой, солнечный круг слева и огромное небо с редкими облаками. Если закрыть глаза и сжать веки, то светящийся круг внутри разделялся на несколько красных пятен. — Румчик, смотри! — тихонько толкнул ее папа. Она встряхнула головой и увидела за стеклом море цвета песка. Перекатывая волны, оно дышало и простиралось до самого горизонта. От моря отделилась река и потекла прямо на них. Румия схватила папу за рукав. Он засмеялся: — Это сайга [28], не бойся! КАМАЗ сбавил скорость. Река разделилась на два потока, и из нее стали выглядывать рогатые головы, а следом и сайгаки в полный рост. Прыгая наискосок, они словно не замечали, что на них едет машина. Водитель посигналил, море вздрогнуло и стало переливаться за край дороги. Когда солнце уже светило справа, Румия увидела извилистую реку и юрты. Их было шесть, покрытых темно-коричневой кошмой [29] с бордово-белым орнаментом, а сверху — плотным целлофаном. — Вот и жайлау, — сказал папа. Водитель остановил машину и не успел просигналить, как из юрт высыпали дети и окружили КАМАЗ. За ними стали собираться взрослые. Папа вылез, подхватил Румию на руки и поставил на землю. Пыль от машины еще не осела, и Румия прикрыла глаза, чувствуя мелкий песок на зубах. Закружилась голова — то ли от тряски в машине, то ли оттого, что все ее рассматривали. Мужчины здоровались с папой за обе руки [30], перекидывались парой слов и отходили, давая место другим. Сам он подошел к старой женщине в белом платке, наклонился, обнял ее, та похлопала его по спине. — Эта аже нянчила меня, когда я был маленьким, — папа повернулся к Румие, и женщина улыбнулась беззубым ртом. Чуть поодаль стоял высокий крупный старик. Папа подвел к нему Румию, сдержанно поздоровался. — Узнала ата, Румия? — Здравствуйте, — проговорила она. — Мә-ә, әбден орыс болып кеткенсіңдер [31], — с упреком сказал старик. Ата показался ей великаном: с сильной шеей, большими руками с надутыми венами, — а в его огромных ладонях мог поместиться целый арбуз. Взъерошив волосы Румии, ата жестом пригласил их в юрту. Когда подали кумыс, Румия прислонилась щекой к прохладной кесе, сделала глоток и поморщилась от кислого вкуса. — Эх, городская, — засмеялся кто-то из мужчин. Это были первые слова на русском, которые за последние дни Румия услышала от кого-то кроме папы. Наверное, ее назвали так потому, что у нее красивое платье: обычно городские внуки, приезжавшие в ее поселок к дедушкам и бабушкам, тоже сначала ходили нарядные. Одна такая девочка, Лена из Караганды, научила Румию прыгать через резинки, а Баур из Актобе заразил мальчишек игрой в колпачки. Теперь они собирали по поселку крышки от бутылок, шампуней и зубной пасты. И Румия вчера научила девочку играть в десятки — значит, здесь она точно как городская. Молодая женщина в платке стала разливать обжигающий чай — такой крепкий, что даже с молоком и рафинадом выходил горьковатым. Взрослые пили и вытирали лбы рукавами. В юрте стало душно, и Румия выскользнула наружу. На улице разделывали барана. Его подвесили на двух палках, с туши стекала в песок кровь. Румию замутило, и она снова вошла внутрь. Вечером папа повел ее на невысокий холм у извилистой речки с пологим берегом, заросшим камышом. Вдалеке показалось облако пыли. Оно приближалось, и можно было различить несколько всадников, которые гнали стадо. Подъехал на лошади ата, папа подсадил Румию к нему. Румие было неудобно сидеть и страшно смотреть на землю, но вскоре она поняла, почему ее подняли так высоко. Впереди стада шел огромный черный бык с большими рогами и кольцом в носу. Он раздувал ноздри, в его красные глаза было страшно смотреть. Румия прижалась к ата. Тот положил тяжелую ладонь на ее пальцы, и стало спокойнее. Стадо, до этого бывшее одним целым, повернуло к реке и распалось. Быки побежали вперед. Достигнув воды, потягивали ее степенно, отмахиваясь хвостами от приставучих мух. Рядом жадно и торопливо, будто боясь, что их вот-вот огреют плеткой, пили крупные коровы, пыряя в бока тощих и слабых. Телята носились по воде, подбрасывая задние ноги, точно река придала им сил. Выждав, всадники погнали стадо к огражденному загону. Один из них подъехал, спрыгнул с коня, обнялся с папой. Это был его младший брат Ерсаин. Тем же жестом, что и ата, Ерсаин взъерошил Румие волосы, и они пошли к юрте. Жена Ерсаина, Салтанат, вынесла кувшин с тонким носиком, он умылся. Вокруг юрты бегала лиса, привязанная цепью к длинной проволоке. Днем Румия ее не заметила. — От мышей и змей охраняет, — пояснил папа. Румия испуганно прошептала: — Здесь змеи? — Да не, сюда не залезут. Аташку все боятся, даже они, — рассмеялся папа. В большом казане кипела сорпа [32]. Салтанат бросала туда тонкие пластинки раскатанного теста — готовился бешбармак [33]. Неподалеку стоял верблюд. Румия наконец смогла рассмотреть его внимательнее — передние ноги были связаны. Он жевал колючку и равнодушно глядел вдаль. — А зачем ему ноги связали? — спросила Румия папу. — Чтобы не убежал. После бешбармака и долгого чаепития в юрте Ерсаина под свет керосиновой лампы, закоптившейся так, что огонек едва пробивался сквозь темное стекло, мужчины сели играть в карты. Они громко, но беззлобно спорили, смеялись над шутками папы. Румие стало скучно. Салтанат мыла посуду в тазу. У них с Ерсаином было пятеро сыновей, похожих друг на друга, как пять бауырсаков разного размера: крепкие, загорелые, с круглыми бритыми головами. Румия выучила их имена: Аязбек [34] — родился в мороз, Боранбек [35] — в метель, Курманбек [36] — появился на свет в праздник Курбан-байрам, Коянбек [37] — когда он выходил наружу, в юрту забежал заяц. Правда, было сложно запомнить, кто из них кто. Только Алтынбек [38] отличался светлыми, будто выгоревшими на солнце бровями и таким же ежиком волос, золотистых, как у его матери. Мальчишки поначалу глазели на Румию, как на диковинного зверька, а теперь носились вокруг взрослых, то и дело наталкиваясь на них и получая оплеухи. Папа стал играть с самым младшим, лет четырех, и спросил Ерсаина: — Когда вы успели? Каждый год, что ли, рожаете? — Не каждый, зато все пацаны, — важно сказал Ерсаин. — Брака не выдаю. Папа нахмурился и ссадил с себя мальчишку, норовившего вскарабкаться ему на шею. Румия захотела в туалет и вышла на улицу, взяв с собой Гюлярэн. Ночь была черной и тихой, и она снова подумала, что тут не как в их поселке, где светили фонари, а летом с улицы часто раздавался рев мотоциклов и звук гитары. Шагнув вперед, Румия натолкнулась на что-то большое и мягкое. Эта огромная масса, зашевелившись, начала подниматься. Румия вскрикнула и упала. Перед ней вырос силуэт верблюда. Она прижала куклу к себе. Казалось, гигант занесет над ними ногу и раздавит. Верблюд издал звук, похожий на фырканье, Румия закричала. Выскочили мальчишки, за ними — взрослые. — Тихо, тихо, — папа взял ее на руки и коснулся губами уха. — Испугалась? — Бисмилла [39], бисмилла, — зашептала с другой стороны Салтанат и поплевала на землю, что-то приговаривая. На ночь она заткнула всем детям уши ватой, чтобы не заползли двухвостки, снующие под кошмой. Румия боялась, что ее искусают, но под смешки мальчишек быстро заснула. Утром ее разбудил Алтынбек. — Жүр! [40] — позвал он. Румия надела трико под одеялом, футболка была на ней. Когда они вышли, у юрты стояли остальные четверо братьев, все босиком. — Кеттiк! [41] — сказал самый старший, и все побежали за ним. Румия помедлила, но надела сандалии и панамку, решив идти с ними: играть все равно больше не с кем. Они пробежали кусты, перепрыгнули мелкий ручей и у отдельно стоящей юрты увидели нары, сверху которых деревянные палки образовывали прямоугольный навес из натянутой ткани. Средний запрыгнул на спину старшего и стал тянуться вверх, пошарил руками, достал что-то, отряхнул. — Бол, тез! [42] — крикнул старший. Средний мальчик спрыгнул на землю и разжал кулак. В руке лежали два коричневых кругляшка курта. — Мә! [43] — он протянул их Румие. Румия взяла один. Вчера она пробовала такой во время чая, и курт ей очень понравился: сладкий, а не как у них дома, белый и кислый. Второй курт старший разгрыз на куски, достал изо рта и поделил между всеми. Румия поморщилась. Он быстро заговорил по-казахски, а другие мальчишки показывали ей что-то жестами. Румия не поняла, чего от нее хотят. Средний заскочил старшему на спину и спрыгнул назад. Видно, настал ее черед доставать лакомство. Румия подошла к мальчику, обхватила его за шею, и руки других мальчишек подняли ее на загорелые плечи. Она была выше и легче, поэтому ей удалось заглянуть на крышу. Курта здесь лежало много, но его облепила копошащаяся масса из жучков и муравьев. — Фу-у! — Румия замотала головой. — Я не буду его брать! — Ал! [44] — закричал старший, и она, зажмурившись, скинула с крыши несколько шариков, а затем спрыгнула. Пока мальчишки собирали их с песка, Румия пошла к ручью. Из юрты выскочила старуха и начала кричать. Мальчишки догнали Румию, хохоча и передразнивая друг друга. Вода в ручье была удивительно холодной в такую жару. Румия вымыла руки и попила из ладони. Алтынбек снял футболку, намочил ее в ручье и сразу надел, вскрикивая от восторга. Остальные повторили за ним. Румия намочила волосы, шею, руки до плеч и позавидовала, что не может, как мальчишки, снять футболку и надеть ее мокрой. По дороге домой им встретились девочки. Завидев Румию, они закричали, показывая на нее пальцами: — Орыс! [45] Орыс! Старший что-то резко сказал, и одна, самая визгливая, показала ему язык. Он погнался за ней. Девочка убегала, а другие кричали: — Бақа, бақа, бақ-бақ, басың неге жалпақ? [46] Мальчишка отстал и показал кулак. — Темір қалпақ киген соң, басым содан жалпақ! [47] — засмеялись девочки. Только одна, высокая и красивая, с угольно-черными, словно крашеными волосами и в пестром платье, стояла поодаль и по-доброму улыбалась. Когда Румия вернулась в юрту, внутри над чем-то смеялись женщины. Салтанат, раскрасневшись, хохотала громче всех. Увидев Румию, она откашлялась и пригласила ее присесть. — А где мой папа? — спросила Румия. — Ол еркектермен кеттi [48], — махнула рукой Салтанат. Мальчишки принялись уплетать бауырсаки, но Салтанат прикрикнула на них: — Барыңдар! [49] Те похватали еду и высыпали на улицу. Шустрая смуглая женщина ловко размешала засаленные карты и раздала по шесть штук каждой, кто сел играть. Через какое-то время старая аже, которая нянчила папу Румии маленьким, послюнявила пальцы и, высунув кончик языка, внимательно рассмотрела свой расклад. Высоко замахнувшись, она бросила карту: — Пики король! — Ой-ей, — зашумели женщины, кто с радостью, кто с досадой. — А мы чай будем пить! — сказала Румие Салтанат и подмигнула, вытащив из кармана шоколадную конфету «Грильяж». Когда мужчины вернулись, уже темнело. Папа сел рядом с Румией на кошму у юрты. Он курил в сторону и был в хорошем настроении: в такие моменты он прикрывал глаза, точно хотел уснуть. — А почему только Ерсаин с Салтанат здесь говорят по-русски? — спросила Румия. — Как почему? Потому, что все казахи. Как и мы. Но без русского языка жить сейчас можно только в ауле. Поэтому я тебя сюда и привез. Хоть увидишь, как тут живут, и научишься говорить на своем языке. Папа притушил сигарету о камень. — А как ты выучил русский? — Сначала в школе немного. А когда мне было двенадцать лет, аташка отвез нас с Ерсаином в Актобе, в интернат. Учитель меня хвалил: способный, мол, к математике. Я ведь даже немецкий выучил! — Немецкий? — А то! Sprechen Sie Deutsch? [50] Румия засмеялась, и папа начал ее щекотать. — Ну пап! — она, хохоча, вырвалась. — А что потом? — Потом… — Папа посадил ее к себе на колени и поцеловал в висок. — Я поступил в кооперативный техникум. А Ерсаин, шалопай, не учился как следует. После восьмого класса вернулся в аул. — А Салтанат откуда взялась? — Ерсаин ее своровал, когда она из райцентра приехала на свадьбу к подружке. — Как своровал? — Ну, не насильно, конечно. Договорились как-то. — А вы с мамой как поженились? — спросила Румия, водя пальцем по папиным небритым щекам, широким бровям, крупному носу. — Она в пединституте училась, — папин голос потеплел. — Тоненькая, красивая, глаза в пол-лица! Я увидел ее на танцах в парке. Подошел, познакомился. У меня были брюки клеш, по тогдашней моде. Мы вечно с шанхайскими дрались. Это район такой, там самые хулиганы жили. Свадьбу студенческую сделали, позвали друзей на речку, абика еще возмущалась: все не по правилам! — А твоя мама? — Она умерла, когда мне было десять лет. — Как ее звали? — Нургайша. Папа замолчал, и они долго смотрели на тонущее в розовой дали солнце. — Ты по ней сильно скучал? — Я и сейчас скучаю, — папин голос дрогнул. Он приподнял Румию, посадил рядом, встал и закурил снова. — Знаешь, как мама пела! Так красиво! Как бы она радовалась тебе! Все было бы по-другому! Батя, тот жесткий, а мама нас защищала. А когда ее не стало, он женился на мачехе и… — папа махнул рукой. — Ладно, пошли. В ту ночь Румие снился мальчик. Безобразная женщина кричала на него и била палкой. «Ты не моя мама!» — плакал он. «Бақ-бақ!» — квакала женщина и вдруг превратилась в огромную жабу с бородавками на морде. Румия подняла палку и хотела ударить жабу, но та ускакала. 32. Мясной бульон. 31. М-да, вы совсем русскими стали. 30. Традиционно у казахов-мужчин принято здороваться двумя руками — в знак уважения, сердечности и тепла, особенно в аулах и с более старшими по возрасту. 29. Войлок, свалянный из овечьей или верблюжьей шерсти. 28. Вид антилоп. 27. Традиционные деревянные лежанки или широкие скамьи, используемые в казахской и других кочевых культурах как место для сидения и сна. 26. Чудны́е у вас имена! 35. Боран — буран. 34. Аяз — мороз; основа «бек» добавляется к мужским именам и означает «вождь, командир, знатный человек». 33. Блюдо казахской кухни из мяса и отваренных в бульоне тонко раскатанных квадратов теста, приправляют луком. 43. На! 42. Давай, быстрее! 41. Уходим! 40. Идем! 39. Во имя Аллаха (араб.) — с этого слова начинаются мусульманские молитвы. Его произносят также перед началом дела, в целях защиты либо от неожиданности. 38. Алтын — золото. 37. Коян — заяц. 36. Курман — жертва. 45. Русская! 44. Бери! 15. Пончики, кусочки обжаренного в масле теста квадратной или круглой формы, широко распространенные в кухне тюркоязычных народов. 14. Сейчас Карауылкелды. 13. Традиционное место для совместной трапезы у народов Центральной Азии, которое может быть как столом, так и скатертью, расстеленной прямо на полу. 12. Летнее пастбище. 21. У этой куклы нет глаза? 20. Казахский язык. 19. Принеси! Сиди! Ешь! 18. Сухой кисломолочный продукт (құрт) в виде твердых комочков округлой или удлиненной формы, обычно кисло-соленый на вкус. 17. Перемолотое обжаренное зерно, чаще всего пшено, ячмень или пшеница, подают со сметаной и сахаром. 16. Очищенное и обжаренное пшено, кладут в чай для вкуса. 25. Тебя зовут Маншук, да? 24. Меня зовут Алибек. 23. Пойдем играть! 22. Сейчас! 46. Лягушка, лягушка, ква-ква, почему у тебя голова плоская? 50. Вы говорите по-немецки? (нем.). 49. Идите! 48. Он с мужчинами ушел. 47. Я носила железную шапку, поэтому у меня голова плоская!

Глава 5 Цепная реакция 1997, Оренбург Практические занятия по химии проводили во внутреннем дворике университета, в отдельном одноэтажном здании, снаружи похожем на склад. Здесь стояли длинный стол для опытов и шкафы с открытыми полками, которые были заставлены склянками с растворами реактивов, банками с сыпучими веществами, мерными цилиндрами, штативами, толстыми книгами с тяжелым запахом сырости. В кабинете было тесно, холодно и темно: крошечные окна со старыми деревянными рамами пропускали мало солнца, а лампы давали слишком тусклый свет. Но студенты любили сюда ходить — тут разрешалось свободно перемещаться и разговаривать. Преподавательница Лариса Павловна, сухая и строгая на лекциях, здесь совершенно преображалась. У нее был крючковатый нос, и, когда она смешивала разные вещества, казалось, что Баба Яга варит свое колдовское зелье. Она куталась в старый клетчатый плед и, если кто-то путал пробирки или Вовка-матершинник пытался лизнуть таблетку сухого спирта, трясла седой головой — то ли от смеха, то ли от возмущения. Ее маленькие глазки зыркали то на одного, то на другого из-за стекол очков и с живостью, даже как будто с коварством, наблюдали за реакциями: химическими — внутри дымящихся колб, восторга или испуга — на лицах студентов. Быстрее всех выполнял задания всезнающий Кондратьев, второй обычно была Румия, и Лариса Павловна почему-то именно ее просила помочь другим, если у тех что-то не получалось. Иногда она резко спрашивала: — Что такое цепная реакция? Румия поначалу запиналась, потом выдавала смелее: — Это реакция, в ходе которой исходные вещества вступают в цепь превращений с участием промежуточных активных частиц. Лариса Павловна прищуривалась, и было непонятно, довольна она или нет. На лекциях Румия сидела далеко от преподавателей и, когда они что-то спрашивали, обычно знала ответ, но стеснялась выкрикнуть его на всю аудиторию и проговаривала себе под нос. Иногда кто-то более шустрый громко повторял ее слова и перехватывал похвалу. Одногруппница Бота возмущалась потом в столовой: — Ну почему ты говоришь так тихо?! Покажи, что мы тоже не халям-балям [51]! Молчаливая Ира согласно кивала. Под «мы» Бота подразумевала «сельские». Им всем хотелось говорить красиво, как местные городские, вставляя «по моему мнению», «на первый взгляд», «важно подчеркнуть», свободно жестикулировать и спорить с преподавателями. Но пока они тоже не решались и молча ждали, когда им дадут слово. Иногда казалось, что мозг, как исписанная тетрадка, переполнился новыми терминами и студенческими приколами. В нем, как вещества в колбе, смешались принцип Паули, правила Зайцева и Марковникова (причем последний писался через «а»), знание о том, какие джинсы модные и как на один талон в столовке умудриться взять второе и суп. Даже хлеб в Оренбурге называли по-другому. В поселке можно было сказать: «Одну булку белого, две серого», — и продавец понимал. Белый ставили на стол, а серый, горячая корочка которого часто сгрызалась до прихода домой, замачивали в помоях и отдавали курам или телятам. Иногда папа привозил хлеб «Карл Маркс». Румия поначалу думала, что так его называли из-за пышной «бороды»: он был круглый с наплывом. Но все оказалось куда прозаичнее: хлеб продавали приезжие из совхоза имени прославленного немца. В оренбургских магазинах серый хлеб называли черным и продавали несколько его разновидностей: дарницкий, столичный, ржаной, деревенский, крестьянский… Он не был подписан, но люди откуда-то знали эти названия. Попав в хлебный отдел в первый раз, Румия попросила булку и получила булочку с маком. На следующий день она полчаса простояла в магазине, боясь снова назвать что-то не так. — Кирпичик, — сказала бабулька с авоськой. Ей дали обычный белый хлеб. — Один, — указал на батон толстый мужчина. Когда подошла очередь Румии, она не смогла ни выдавить из себя так же непринужденно «кирпичик», ни ткнуть пальцем, и проговорила: — Этот… Один. — Какой? — Вон… тот… — Девушка, язык проглотили? — Кирпичик! И, схватив белый хлеб, поспешила выйти. По выходным они с Ботой и Ирой отправлялись в библиотеку имени Крупской — готовиться к занятиям по истории. Потрепанные редкие книги с собой не давали, приходилось часами сидеть в библиотеке, выписывая в тетрадь важные даты и факты. При этом три понедельника подряд Румия робела поднять руку, не уверенная в том, правильно ли все поняла. Только на четвертый, когда никто не ответил и Бота ткнула ее локтем, Румия отчеканила тему и получила удовлетворенный кивок преподавателя и долгожданное «пять». В один из теплых дней бабьего лета Румия ждала после института автобус. Подошла симпатичная девушка в берете. — Тоже из педа? — спросила она, кивнув на пакет с учебниками. — Да. И ты? — И я, — улыбнулась девушка. — Первокурсница? — Ага. Разговор завязался легко, и вот Румия уже рассказала новой знакомой Рите про неожиданную двойку по ботанике — никто не сказал, что домашнюю работу записывают на листочке и вешают на стену, вот и не выучила. Посетовала, что задерживают стипендию, а Рита в ответ рассказала смешной анекдот. В автобус вошли вместе, протиснувшись между других пассажиров. Румия поставила тяжелый пакет на пол, между ног. Сумочка болталась на правом плече. Смеялись и разговаривали всю дорогу. Когда водитель резко притормозил и она чуть не упала, Рита помогла удержаться. На остановке возле общежития она попрощалась. — А ты не в общагу? — с сожалением спросила Румия. — Нет, сегодня в другое место! — До завтра! Запомнила номер моей комнаты? — Да-да, жди в гости! Румия, улыбаясь, направилась к общежитию, думая, что Рита может стать ей подругой. — Девушка, у вас сумку порезали! — крикнули сзади. Румия остановилась и увидела, что из сумочки снизу торчит носовой платок. На дне, как улыбка Квазимодо, зияла прорезь, сквозь которую вывалились ручки и зеркальце. Румия, присев на корточки, стала собирать все в пакет. Кошелька не было. Пропал студенческий проездной. Она долго сидела, как будто ее стукнули лопатой по голове, пока кто-то не тронул ее за плечо. Это была Наташа. — Что с тобой, Румия? Узнав о происшедшем, она спросила: — Кто был рядом? — С девчонкой одной познакомилась. Из универа. — Ты ее раньше видела? — Нет. — Это она! — Что? — Украла! — Да ну, нет! Она все время со мной разговаривала. — Тогда подельник. А эта гадина тебя отвлекала. В голове пролетели картинки. Она идет к остановке. Девушка в коричневом берете — Рита — разговаривает с парнем. Подходит. Совпало, не может быть. — Она сказала, что живет в 959-й комнате. — Такой в общаге нет. — Наверное, я перепутала номер, завтра найду ее в универе. Наташа развела руками. — Девчонки, прикиньте, Румие порезали сумку! — сообщила она с порога соседкам по комнате. — Умеет находить проблемы, чего уж, — усмехнулась Алена. — Ко мне за три года ни разу никто не залез. — А мне резали на первом курсе, — вздохнула Наташа. — Надо держать ее вот здесь, в ногах, — она взяла сумку в руку, опустила ниже колен. — Туда не дотянутся. — Я хоть где буду держать, у меня не порежут, — сказала Алена. — Это вы вечно в облаках витаете. Таня не оторвалась от учебника. Румия рассматривала сумку, размышляя, можно ли ее зашить, но дерматин был слишком плотным. Алена надела фартук с подсолнухами, посмотрелась в зеркало и эффектно прошлась по комнате: — Ладно, хватит траурные лица строить, я буду делать печеньки. — Ура! — подпрыгнула на кровати Наташа. — У тебя такие вкусные получаются! — Губы только не особо раскатывайте! Ко мне гость придет. — Оу, — сделала кокетливое лицо Наташа. — Коля или Степан? — Только не шуметь тут, — отозвалась Таня. — Сидите на кухне. У меня контрольная завтра, и у вас, между прочим, тоже! Коля оказался симпатичным парнем с улыбкой Гагарина, ростом ниже Алены. Все, кроме Тани, уселись пить чай с печеньками и шоколадкой, которую он принес. — А Румия тоже из Казахстана! — сказала Наташа. Алена недовольно на нее глянула. — Да ты что! Откуда? — Коля развернулся к Румие. — Из-под Актобе. — А я из Мартукского района! — Серьезно? — Қал қалай? [52] Румия заулыбалась, ей даже захотелось обнять Колю, как родного брата, но она сдержалась и только сказала: — Жақсы! [53] — Что калякаете, непонятно! — надула губки Алена. — Это неприлично, может, про нас что-то плохое говорите? — Да просто спросил, как дела, — пожал плечами Коля. — Только в поселке и были настоящие друзья. Как уехал, так больше и не ездил туда, — он взял печеньку. — Ой, — воскликнула Румия. — У меня же есть курт! Будешь? — Давай! Она достала из верхнего шкафчика пакетик и протянула. — Офигеть! Спасибо! — положив печенье, Коля откусил курт. — М-м-м. — А меня за печенье кто поблагодарит? — снова надула губы Алена. — Вкусно! — в один голос сказали все. Наташа осторожно лизнула курт и запила чаем. — Ну так, можно погрызть. Алена поморщилась: — Фу, как такое едят? Коля стал задумчивым, разговор не клеился. — Ладно, я пошел! На работу надо заскочить, — он встал. — Румия, приятно было с тобой познакомиться! Алена вышла в коридор за ним. — Интересно, они целуются? — мечтательно сказала Наташа, убирая со стола чашки. Румия накрыла печенье салфеткой. Алена пришла через полчаса, сразу зашла в ванную. Вышла с опухшими глазами и, проходя мимо кровати Румии, пнула ее тапку. — Терпеть не могу тихонь, которые строят подляны, — сказала она. Румия удивленно посмотрела на нее, взяла книжку и отвернулась к стене. — Ничего, у нее еще один ухажер есть, — усмехнулась Наташа, когда Алена с Таней ушли проверять почту. — Зануда такой, зато из семьи профессора. А Коля обычный, на машзаводе работает. Жалко, что она ему голову морочит. Сразу видно, городская. Она же из Орска. Кстати, Коля тебе понравился? — Да, хороший. А почему Алена на меня обиделась? Я ничего не поняла. Из-за курта, что ли? Наташа усмехнулась. — Да у нее вечно другие виноваты, не обращай внимания. — Ну ладно, если она его обманывает, значит, так ей и надо. — Слушай, у тебя деньги хоть есть? А то могу одолжить. — Есть, — Румия незаметно потрогала грудь и нащупала скрученные купюры на прежнем месте. — Ну хорошо! Тогда давай танцевать! Наташа включила магнитофон и встала. Румия следом. Они замахали руками, переставляя ноги, а в какой-то момент стали кружиться. Когда музыка остановилась, расхохотались и только тут увидели, что за ними наблюдает неслышно вошедшая Таня. Что-то похожее на удивление или зависть мелькнуло на ее лице и тут же исчезло. — Тебе телеграмма! — сказала она и бросила на подушку бумагу. Румия схватила лист, и перед глазами запрыгали печатные буквы: «Оренбург, Пролетарская… Сеитовой Румие». Она опустила взгляд ниже: «Казахстан… Кадырова Зейнеп». Абика! В телеграмме сообщалось, что на 25 сентября, 18 часов, назначены телефонные переговоры. Это был завтрашний день. 53. Хорошо! 52. Как дела? 51. Здесь: не лыком шиты, не так просты, как кажется.

Глава 6 Папина родня 1988, Байганинский район — поселок П. под Актобе — Ж-ж-ж! Муха села на нос, и Румия смахнула ее. — Ж-ж-ж-ж! Когда это кончится! Вставать и ловить лень, да и не видно ничего в такой темноте. Рядом никого, здесь рано встают даже дети, и Румия обычно утром выходит из юрты последняя. Муха коротко зажужжала и затихла. — Ш-ш-ш! — раздалось едва слышно. Стало тревожно. Возле ног опять зашипело. Румия приподнялась на подушке и замерла. Душный воздух юрты давил со всех сторон. По голени медленно ползло что-то шершавое и холодное. Румия затаила дыхание, боясь шевельнуть ногой. Когда «это» перестало ее касаться, она вскочила и выбежала из юрты, на входе перепрыгнув через серую змею длиной с ее руку, и закричала: — Папа! На улице было светло, у костра крутились мальчишки. Они подлетели за пять секунд. — Жылан! [54] Старший схватил лопату, лежавшую на земле, и перерубил змее голову. Тонкое, как веревка, тело продолжало извиваться, и он стукнул его острием лопаты еще раз. Пару раз шевельнувшись, змея застыла. Румия со страхом разглядывала задравшиеся чешуйки, струйку темной крови и круглые желтые глаза с продольным зрачком. — Жылан! — радостно закричали мальчишки и стали топтать змею. Румию затошнило, картинка перед глазами качнулась и начала гаснуть, как в экране старого телевизора. Очнулась в юрте, когда ей брызнули водой в лицо. Вбежал папа: — Не укусила? — Все нормально, — сказала Салтанат. — Я хочу домой! — захныкала Румия. — Здесь ужасно! — Румчик, ну ты что, — попытался успокоить ее папа. — Это уж, он не ядовитый. — Жоқ, улы жылан! [55] — мотнул головой Алтынбек, и Салтанат шикнула на него, сверкнув глазами. — Когда мы уедем? — всхлипнула Румия. Папа положил ее голову к себе на колени и погладил. Алтынбек достал из кармана сломанную печеньку, протянул. Салтанат, прятавшая сладости в сундуке и выкладывавшая их только перед гостями, грозно взглянув на сына, шлепнула его по спине тряпкой. Он притворно заохал. Румия улыбнулась. Увидев это, все стали ее смешить. Старший сделал сальто. Младший надул голый живот и щеки. — Машина келдi [56], — средний мальчик надавил ему пальцем поочередно на обе щеки, — сигнал бердi [57], — он нажал на нос, и малыш резко выдохнул: — Пф-ф-ф! Остальные захохотали. — Ту-у-у, мыналар құтырып кеттi! [58] — проворчала Салтанат. Папа посадил Румию на плечи и понес на улицу. — Ерке қыз [59], — раздался вслед голос Салтанат, и в нем послышалась то ли досада, то ли грусть. — Ну, куда пойдем, Руми, моя принцесса? — сказал папа. — Да куда тут идти? Ничего нету! — Как ничего? — весело закричал папа и побежал так быстро, что Румия крепко ухватилась за его шею, боясь свалиться. — А речка? А ручей! А бескрайняя земля! Здесь можно бежать три года. — И никого не встретить… — А вот это ты зря! В то же мгновение, как в сказке, раздался гудок — и вдалеке возникли пыльное облако и грузовая машина. Встречать новых гостей сбежался весь аул. Когда грузовик остановился, с одной стороны кабины спрыгнул водитель, с другой — женщина, одетая по-городскому, в платье, шляпке и босоножках, а также мальчик примерно возраста Румии, худенький, в модных шортах и кедах, с ежиком темных волос. Дети вытаращились на них как на инопланетян. Здесь обычно донашивали одежду старших, пока она не становилась непонятного фасона и цвета. У мальчика было замученное лицо, но, отряхнув с шорт пыль, он точно сбросил с себя усталость. Надел кепку, сунул руки в карманы и, подняв подбородок, уверенно оглядел окружающую толпу, как полководец осматривает войско перед битвой. Вскоре выяснилось, что гости приехали к чабану Габидулле и нового мальчика зовут Аслан. Пока их угощали кумысом и чаем в юрте, местные мальчишки, сев на корточки неподалеку, стали что-то горячо обсуждать. Папа ушел помогать резать барана на бешбармак, Румия примостилась с альбомом на расстеленную кошму в тени. Подошла Кызгалдак — красивая девочка, которая не дразнила ее вместе с другими. Она с любопытством посмотрела на изображение городской женщины в шляпе и поцокала языком: — Күшті! [60] Румия предложила нарисовать ее, и Кызгалдак с готовностью села позировать, перекинув на грудь две черные косы, переплетенные шерстяными нитками. На бумаге возникли глаза в форме косточки чернослива, маленький нос, пухлые губы, уши с круглыми золотыми сережками. В это время городской мальчик вышел из юрты с подростком Момышем, племянником Габидуллы. — Куда идем? — деловито спросил Аслан, проходя мимо девочек. — Күресемiз! — с хитрой улыбкой сказал Момыш и, задрав майку, почесал живот. Слово было похоже на «көрiсеміз» — «поздороваемся». — Они идут знакомиться? — спросила Румия у Кызгалдак. Та кивнула, прыснув в ладошку, и стала внимательно наблюдать за ними. Румия тоже перестала рисовать и ждала, что будет, держа карандаш. Со стороны мальчишек раздался одобрительный гул. Аслан протянул каждому руку. Момыш показал пальцем на головастого мальчика лет двенадцати и, когда тот встал, приставил его к Аслану, ладонью сравнив их рост. Они были примерно одинаковые, только местный раза в два шире. Момыш одобрительно кивнул. Местный встал напротив Аслана, чуть наклонившись вперед, и растопырил ноги и руки. Мальчишки засвистели и начали громко считать: — Бес, төрт… [61] Местный смотрел на Аслана в упор. Тот недоуменно вертел головой, как бы спрашивая, что делать. — Үш, екi, бiр! [62] Толпа заулюлюкала. Девочки встали и подошли ближе. Местный обхватил Аслана и мгновенно бросил через бедро в песок. Пацаны восторженно закричали, размахивая руками и подпрыгивая. Аслан вскочил, отряхнулся и возмущенно обвел всех взглядом. Румия посмотрела на Кызгалдак. Та пожала плечами. Момыш почесал затылок и жестом позвал следующего соперника, лет десяти, чуть ниже, но достаточно крепкого. Аслан напрягся, сжал зубы — и через минуту снова полетел в песок. Зло сплюнув, он вытер губы и сделал несколько шумных выдохов носом: видно, туда тоже залетели песчинки. На третий раз напротив поставили Боранбека, который был ровесником Аслана, при этом доставал своей макушкой ему только до подбородка. Они схватились, и Аслан попытался перевернуть его, но цепкий и жилистый противник не поддавался. Наконец, улучив момент, он сделал подсечку и бросил Аслана. Тот вскочил и врезал сопернику кулаком в нос. По растерянному лицу Боранбека потекла кровь. — Э-э-э, — возмутилась толпа. — Болмайды! [63] Аслана окружили и начали что-то орать. Кызгалдак, закусив кончик косы, переводила взгляд то на одного, то на другого. Из юрты выскочила городская женщина и стала кричать. Румия хотела побежать за папой, но тот вышел сам. — Хорош! — раздался его зычный голос. На следующий день Кызгалдак рассказала Румие, что мальчишкам запретили бороться с новеньким, а Момыш получил от деда кнутом по заднице. Румия потихоньку привыкала к жизни на жайлау. Она стала понимать многие слова, могла и сама сказать что-то простое на казахском, подружилась с девочками, дразнила с ними — «Айман, көтенде жылан! [64]» — вредную молодую женщину, отгонявшую их от казана с бауырсаками, ела курт с заполненной насекомыми крыши, перестала бояться верблюдов и полюбила куырдак [65] из сайги и кумыс. Только вечером скучала по абике и маме. Хотелось рассказать им, как она научилась спасаться от жары, надевая на шею мокрый платок, и показать белую кобылицу, у которой под ноздрями такая мягкая кожа. Мама ехать на жайлау не захотела: сказала, что это не отдых, потому что она не может спать в юрте и не переносит жирную еду. Они с папой из-за этого даже поссорились. У Румии появился друг — приезжий Аслан. Оказалось, он из поселка со смешным названием Птичка и тоже почти не понимает казахский. Они часто разговаривали, сидя у ручья. Красотка Кызгалдак сначала дулась и обзывала их «тили-тестом», а потом попросила говорить с ней по-русски медленно и, даже если не все понимала, смеялась и охала над байками Аслана вслед за Румией. Новая история у их товарища была припасена на каждый день. Он рассказывал про кафе-мороженое в городе, про белого козленка, который запрыгивал ему на плечо, про огромное, как море, Актюбинское водохранилище, которое он якобы переплывал. Сегодня девочки слушали, как дядя взял Аслана на лошадях в степь, где на баранов напали волки. Мужчины помчались их отстреливать, а его оставили одного в овраге. — И ты не боялся? — спросила Румия, заглядывая в глаза Аслана с короткими пушистыми ресницами. — Ну, немного, — он горделиво приподнял голову. — Волки ведь могли и на меня напасть. Но я схватил палку и готовился с ними драться! Кызгалдак уважительно посмотрела на него и угостила припрятанной в кармане карамелькой. На следующий день аул перекочевывал на другое жайлау, где росло больше зеленой травы. Румию усадили между горбами старой верблюдицы, которая шагала медленно и выглядела спокойной. На других верблюдах, навьюченных поклажей, уже сидели дети и женщины. Мужчины ехали верхом: им нужно было перегнать на новое место стадо коров и отару овец. Позади с лаем бежали собаки, но никто не обращал на них внимания. Когда переходили овраг, папа взял верблюдицу за веревку и пошел рядом. Та опустила голову и встала на крутом склоне почти вертикально. Румия боялась скатиться по длинной мохнатой шее прямо в овраг. Закрыв глаза, она вцепилась в шерсть. Верблюдица медленно переставляла ноги, и с каждым шагом сердце Румии стучало громче. Когда достигли дна, она выдохнула. Но скоро начали подниматься, и стало страшно, что верблюдица упадет назад. На новое стойбище приехали ночью. Измученная дорогой Румия уснула, как только папа взял ее на руки. Утром дети побежали осматривать окрестности. Рядом располагался аул с саманными домами, а на его краю — большая цистерна, откуда черпали ведрами воду, взобравшись наверх по железной лестнице. Румия увидела внутри цистерны мертвого воробья. Салтанат, к которой она прибежала с криками, спокойно взяла шумовку на длинной ручке, выловила птицу, выбросила ее и, как ни в чем не бывало, зачерпнула воду для чая. На следующее утро Румия увидела, что верблюды засовывают в цистерну длинные шеи и пьют. Аслан тоже привык к аульской жизни, почернел и катался с мальчишками на ишаках или крутил хвосты молодым бычкам: кто сильнее схватится и дольше удержит, пока телок брыкается. Правда, кеды не снимал, как и Румия сандалии. — Здесь рождаются с подошвами толще, чем у нашей обуви! — смеялся он. Аслан любил подшучивать над Кызгалдак. Однажды рассказал, как сделать белую, как у Румии, кожу: надо намазать қаймақ [66] и лежать целый день в тени. Кызгалдак мазалась три дня, но потом рассердилась и сказала, что и так красивая, а Румия похожа на пятнистую бледную рыбу. Иногда в поселок заезжала автолавка — грузовая машина, с которой торговали одеждой, игрушками и домашней утварью. Аулчане сбегались к ней и выстраивались в очередь. Папа говорил, что здешние чабаны иногда получают премии по тысяче рублей. Румия, глядя на мужчин в истрепанной одежде и их чумазых детей, была уверена, что он, как обычно, шутит. Теперь они почти не смотрели на небо и не разговаривали вечерами: папа чаще играл в карты и пил водку с другими мужиками. Иногда приезжали городские и обыгрывали местных, увозя с собой много денег. Папа ругался: «Шулеры! Опять накололи!» — и просил ничего не говорить маме. В последние недели стало скучно. Аслан уехал, Кызгалдак загрустила и перестала приходить. Зато Салтанат теперь чаще разговаривала с Румией, научила ее раскатывать тесто на бауырсаки и ласково называла Ерке қыз. Салтанат ходила все медленнее, часто садилась и поглаживала живот, выпирающий под халатом. Однажды утром в пятницу она испекла лепешки шелпе́к и позвала Румию. Пока Салтанат наливала чай, лицо ее было задумчивым. Румия усадила рядом Гюлярэн. — Подари мне куклу! — попросила вдруг Салтанат, подавая пиалу. — Зачем вам? — удивилась Румия, отставила кесе и взяла Гюлярэн в руки. — Я загадала: если подаришь, у меня родится дочка. Румия поперхнулась. Салтанат похлопала ее по спине и грустно сказала: — Так и знала, что не дашь. Они долго сидели молча. — Давайте лучше я нарисую вам девочку, — наконец произнесла Румия. — Хорошо! — обрадовалась Салтанат. — Ты красиво рисуешь. — А вы научите меня песне? — Какой? — на этот раз удивилась Салтанат. — Не знаю, казахской. Как папина мама пела. — Ну… ладно. — Только никому не говорите, это будет наш секрет! — Румия протянула палец, и Салтанат дотронулась до него в знак согласия. Через две недели папин отпуск подошел к концу. Накануне отъезда вечером все собрались в юрте дедушки. Поели бешбармак, выпили наваристую сорпу с сузбе́ [67] и черным перцем. Румия встала и, смущаясь, сказала: — А у нас сюрприз! — Какой же? — папа привстал с подушки. Румия подошла к сидящей Салтанат, взяла ее за руку, и они запели песню о красавице Камажай, по которой тоскует влюбленный в нее жигит. Румия сначала смотрела под ноги, затем потихоньку перевела взгляд на папу — он слушал с серьезным видом, — потом на ата — тот улыбался, трогая редкую бородку, — и Ерсаина, восхищенно смотревшего на жену. Мальчишки пораскрывали рты, а Кызгалдак, пришедшая проститься, тихонько подпевала, покачиваясь в такт. Песню подхватили женщины, и даже ата начал шевелить губами. Только папа так и сидел неподвижно. Румия закрыла глаза и представила, как кружится по юрте, поднимается к шаныраку [68], а в конце взлетает в чистое голубое небо. Когда песня закончилась, она вернулась в оглушающую тишину. Через несколько секунд все захлопали. — Кел, айналайын [69], — подозвал ее ата и поцеловал в лоб. Люди оживились, гладили ее по голове, хвалили: «Жарайсың [70]», целовали, вытаскивали из карманов припрятанные карамельки или монеты. Румия подошла к папе. Он крепко обнял ее, но так ничего и не смог сказать. Уезжали рано утром. Проводить вышли все. Ата протянул Румие сто рублей: — На, мороженое купишь. — Это много! — сказала она и оглянулась на папу. — Бери, у аташки денег целый сундук, — засмеялся тот. Старенькая аже принесла мешочек из ткани, наполненный куртом. Девочки обнялись с Румией, мальчишки вдруг застеснялись и опустили глаза. — Эх, еще бы чуть-чуть побыла — и қазақша судай [71] говорила б, — улыбнулся Ерсаин. Салтанат поехала в город с ними, чтобы показать пятилетнего Коянбека докторам: он сильно хромал. Она теперь везде таскала с собой сложенный вчетверо рисунок девочки, иногда доставала его из кармана и гладила. Ехали снова на КАМАЗе, набившись в кабину, потом в душном плацкарте. С вокзала пришли в семь утра на остановку и долго ждали автобус. Румия, снова услышав русскую речь, заволновалась. Казалось, она забыла, как правильно говорить, — но ей хотелось запомнить и казахские слова, которые успела выучить. Когда въехали в поселок, Румия спрыгнула с места, помогла Салтанат с сумкой и взяла за руку Коянбека. Тот крутил головой по сторонам, когда они шли по центральной улице, мимо ярко-желтого магазина, и удивлялся: — Мә-ә-саған! [72] Показалась крыша их дома. Румия еле сдержалась, чтобы не побежать первой. Мама развешивала белье во дворе спиной к ним. Папа приставил палец к губам, тихонько открыл калитку и стал подкрадываться. Мама, что-то почувствовав, обернулась. Румия бросилась к ней. Папа сжал обеих в объятьях. Мама расцеловала Румию в щеки: — Как выросла, доченька! А загорела! Румия от избытка чувств не знала, что и сказать. Мама высвободилась, чтобы поздороваться с Салтанат, и посмотрела на запылившиеся ноги Коянбека: — Господи, какие черные! — сказала она своим привычным голосом. — Давайте в душ! Душ стоял во дворе, в дощатой кабине, прикрытой клеенчатой занавеской. Румия пошла первой. Скинула одежду, сандалии, встала на плоские теплые камни и повернула кран. Из бака сверху полилась горячая вода. Наконец-то можно было помыть голову шампунем — в ауле обходились хозяйственным мылом, от него волосы делались жесткими и плохо расчесывались. Мама принесла полотенце и чистое платье, сама вытерла Румию, одела и снова расцеловала в щеки. — Ну, как там в ауле? — Хорошо, — сказала Румия и попробовала на вкус это слово. Кажется, она произнесла его так же, как раньше. Дома ждала абика. Она суетилась, без конца говорила про пирог с капустой, который не успела сделать к их приезду, спрашивала про жайлау, а потом, наконец, села за накрытый по торжественному случаю в зале [73] стол и погладила Румию по руке. — Абика, мен сені сағындым [74], — прижалась та к ней и тут же почувствовала себя неловко. — Жаным, солнышко мое! Аул пошел тебе на пользу! — абика пододвинула яблоки на плоском блюдце. — Почистить тебе кожуру? Салтанат стеснялась и все время пыталась встать, чтобы помочь. — Да сама справлюсь! Напашешься в ауле, — мама мягко усадила ее, когда та попыталась поднять чайник. — Сиди уж со своим животом! Стали есть борщ. Папа рассказывал про поездку: — Там одна женщина из аула что учудила! Сидит в туалете, а проводница не посмотрела, закрыла на станции дверь. Эта кричит: «Көмектесіңіздер! Біреу мені өлтіргісі келеді! [75]» Ой и поднялся шум-гам! У Румии от смеха болели щеки. — Пап, а расскажи про баклажаны! — Заехали мы с Ерсаином в райцентр, к начальнику станции. Аязбек со мной. А у них все как у нас: макароны по-флотски, салат из огурцов с помидорами, цивилизация, в общем. Аязбек увидал у них в огороде баклажаны и спрашивает: —Мынау ет өсіп жатыр ма?! [76] Все снова захохотали. У мамы блестели глаза, она подкладывала папе треугольные манты, а он продолжал: — Сижу в Карауылкелды у начальника железной дороги, слышу, там какой-то франт по телефону говорит: «Ты не представляешь, Степаныч, в этом Учкудуке живут по московскому времени и играют в покер, а я постоянно остаюсь в дураках!» Мама вытерла выступившие от смеха слезы. — А почему по московскому, у нас же два часа разница, у них разве нет? — спросила она папу. — Там станция — на железной дороге время всегда по Москве. Когда абика пошла проверять пирог в духовке, папа сжал мамину руку: — Я тоже соскучился! Румия улыбнулась и выскользнула в кухню. 68. Деревянный обод с решетчатой крестовиной, фиксирует отверстие на верху юрты, предназначенное для освещения и вывода дыма; символ семейного благополучия и мира. 67. Подсоленный кисломолочный продукт. 66. Сметана. 75. Помогите! Убивают! 74. …я по тебе соскучилась! 73. Здесь: большая комната в доме или в квартире. 72. Вот это да! 71. …по-казахски хорошо… 70. Молодец. 69. Подойди, родная. 76. Это что, мясо растет?! 54. Змея! 55. Нет, ядовитая змея (гадюка)! 57. …посигналила. 56. …приехала. 65. Жаркое из свежего мяса и субпродуктов. 64. Айман, у тебя в заднице змея! 63. Так нельзя! 62. Три, два, один! 61. Пять, четыре… 60. Круто! 59. Избалованная девочка, любимица. 58. О-ой, разбаловались!

Глава 7 Мясо 1997, Оренбург Каждое утро Таня съедала кусок хлеба, намазанный «Рамой», запивала несколько таблеток кипяченой водой со вкусом хлорки и ехала в универ. Вечером часов пять подряд читала учебники. Тетради Таня помечала крупными инициалами «ТБК». Ее туфли стояли с обувью других девчонок, как корабли Петра Первого рядом со шлюпками. Когда она наполняла свою кружку, уходила треть чайника. А ее тяжелая коричневая сумка напоминала Румие портфель бывшего поселкового парторга, который сошел с ума и продолжал ходить в пустую контору, думая, что СССР не распался. Румия украдкой наблюдала за Таней и вспоминала учительницу черчения, у которой из-под губы торчал нижний зуб, делая ее похожей на пиранью. — Может, красивыми были не все, но молодыми точно все были! — часто приговаривала она. Румие казалось, Таня никогда не была маленькой девочкой. Наверное, она еще в детстве ворчала бабушкиным тоном: — Не мешайте мне тут! Скорее всего, Таня станет преподавателем и будет сидеть в заставленной пробирками лаборатории, а когда очередной бестолковый студент задаст дурацкий вопрос, она схватит его за шею и сунет пустую голову в кипящую чашу с кислотами. Таня стояла у плиты, занимая полкухни, и Румия представляла ее с родными: большая Таня, не менее крупная мама и громадная бабушка. Все с низкими голосами, с хмурыми взглядами подслеповатых глаз в очках с толстыми стеклами и в старомодных платьях с воротничками. Таня бросала кубики мяса в сковородку на шипящее бесцветное масло и накрывала крышкой. В одной кастрюле кипела томатная подлива, в другой — макароны. Пятый день Румия ела их, хотя ненавидела. Когда готовила Наташа, из макарон варился суп. Иногда, подогрев на сковороде топленое масло, Румия макала в эту жижу хлеб и подсаливала. Девчонки смотрели на нее, точно она ела лягушку. Румия умела жарить яичницу и гренки. Но Таня сказала, что покупать яйца на такую ораву невыгодно. Дома Румия помогала чистить картошку, делать салаты, снимать пенку с бульона, лепить пельмени и класть начинку в пирог. Но в ее голове, легко запоминавшей сложные формулы, не складывалось, как делается все остальное: тесто, начинка, как это варится и печется. В общаге она резала лук, убирала со стола, подметала, мыла полы и посуду. Надо будет попросить абику и Мадину научить ее самым простым блюдам, подумала она, начищая содой подгоревшее дно сковородки. Абику и Мадину! Внутри все заплясало от радости. Сегодня будет звонок! Ради этого она готова есть макароны. — Казахстан, вторая кабинка, три минуты! — крикнули из окошка, и Румия с Мадиной побежали к телефону. В переговорном пункте они встретились десять минут назад. — Мам, ну как ты? — затараторила Мадина. — Не беспокойся, у нее все нормально, сама-то как? Анализы сдала? Ну мам, я же просила контролировать сахар! Да сейчас! На, Румия! Схватив трубку и услышав голос абики, Румия не смогла ничего сказать. На глазах выступили слезы, но она побоялась напугать родных плачущим голосом и только выдохнула полушепотом: — Абика! — Жаным [77], солнышко мое, ботақаным [78], как ты? — Хорошо, — Румия сглотнула. — Учеба как, общежитие, не обижает никто? — Нет-нет, все нормально. — Ох, я ни спать не могу, ни кушать, кусок хлеба в рот не лезет, думаю, как там моя Румия, вдруг голодает… — Хорошо, абика! Как твое здоровье? — Ай, ничего, потихоньку, старые люди всегда болеют. — Папа как? — Да как, съездил в аул на похороны, теперь пьет. Он тебе мясо передал через Берика… Голос в трубке прервался, пошли гудки. Румия растерянно посмотрела на Мадину. — Это все? Про какие похороны она говорила? — Ой, мы же не хотели тебя расстраивать, а абика забыла, видно. Аташка твой умер. Они вышли на крыльцо переговорного пункта. У Румии зашумело в ушах. Перед глазами поплыло, она ослабла, превратившись в подтаявшее мороженое, стало нечем дышать. Удержалась за поручень. — Ты что? Тебе плохо? Мадина похлопала ее по щекам. — Нормально, — откуда-то издалека ответила Румия и стала приходить в себя. — Ты сегодня ела? — Угу. — Гемоглобин надо проверить. Или ты из-за аташки расстроилась? — Не знаю, если честно, он был для меня таким далеким. А почему он?.. — Инсульт. Хорошо пожил, восемьдесят. — У абики такой голос. Вдруг она заболеет? — Не беспокойся, я подругу попросила за ней присмотреть. Если что, она мне сразу позвонит. Пока волноваться не о чем, абика еще ого-го. Может, переночуешь у меня? — Химию надо учить, с собой ничего не взяла. — Ладно, тогда смысла нет ехать, потом возвращаться одной поздно опасно. Давай где-нибудь посидим. Они зашли в небольшое кафе. Мадина взяла молочный коктейль, Румия — мороженое из автомата. Мадина тщательно протерла салфеткой стол — этим она напоминала абику, та тоже вечно что-то чистила и натирала до блеска. — Рассказывай! — О чем? Учеба нормально. — Не сомневаюсь. Как там соседки в общаге? — Да пойдет. Жанеля пишет? — Звонит, засранка, когда деньги нужны. Стой, а почему ты без сумочки? Руки в карманах, что за… — Порезали в автобусе. — Вот сволочи! Так. Возьмешь мою. — Да не надо! — У меня еще есть. Мадина вытащила из красной кожаной сумки пакетик, сложила в него кошелек, зеркальце с розой на крышке, помаду, носовой платок, пачку «дирола». Глянула на часы. — Ой, ко мне же на примерку сегодня должны зайти, совсем забыла! Беги, моя золотая, выше нос! Она поцеловала Румию, и та долго несла на себе запах сладковатых духов. Около общежития Румия увидела скорую. В дверях комнаты столкнулась с врачом в белом халате. Он обернулся и бросил через плечо: — На учет в поликлинику! Наташа сидела с испуганными глазами. Алена мазала руки кремом. Таня лежала горой на кровати в белой майке, похожей на мужскую, с растрепанными волосами, без очков — и оттого какая-то другая. — Что случилось? — шепотом спросила Румия. Алена бросила взгляд на ее новую сумочку. — Она болеет, завтра готовишь ты. Таня не встала утром, когда зазвенел будильник. Девочки молча поели холодную скользкую овсянку со вчерашнего завтрака, оделись. Алена с Наташей вышли, Румия задержалась и подошла к Тане: — Тебе что-то нужно? Воды? Она качнула головой: нет. На остановке, когда Алена отошла к другим девчонкам, Наташа наконец рассказала, что произошло. — Тане резко вчера стало плохо, чуть не упала. Я побежала вызывать скорую. Приехал врач, она называла какие-то болезни, там их несколько и все сложные. Я о таких даже не слышала. — Жалко ее, — вздохнула Румия. — Ага. Когда Румия вернулась из универа, в коридоре стояла большая тряпичная сумка. — Это тебе привезли, — сказала Алена. — Там подтекло, вытри. В сумке лежало несколько кусков мяса, разложенных по пакетам, конская колбаса шұжық и записка корявым почерком: «Румчик! Это мясо из аула, передала Салтанат. Очень соскучился, люблю! Папа». Румия, убедившись, что никто не видит, поцеловала бумажку и положила ее в карман. Вытерла с пола кровь, принесла миску из кухни, переложила мясо. Сумку бросила в таз, посыпала порошком. Встала Таня. Прошла в ночнушке в туалет, выпила лекарство и снова легла. Румия отложила мясо в морозильник, а большой кусок на кости и шұжық решила сварить. Это было нетрудно: залить водой, зажечь газ и вовремя снять пенку. Круто было бы сделать беш [79], но для него нужно замесить тесто и накатать жайму [80], это она пока не умела. Хотя если отварить в сорпе целиком картошку, тоже будет вкусно. Она положила мясо в большую кастрюлю, проткнула тугой шұжық вилкой, чтобы не лопнул, налила воду и поставила на плиту. Через полчаса терпкий аромат окутал всю комнату. Не обычный запах варящегося мяса, а дух дома, абики, гостей, лоснящихся пальцев, которыми едят бешбармак из общего блюда, больших пиал с айраном, казана на печи, свадеб, поминок, встреч и провожаний. — Что там воняет? — спросила Алена, поморщившись. — Конина, — ответила Наташа. — Дядька, который привез, сказал. — Фу-у! Румия, ты что, совсем обалдела? Румия растерялась. — Знаете, какая она вкусная! — Я такое есть не буду, — Алена зажала нос и вышла. — Пойду за почтой схожу. Через какое-то время в дверь постучали. — Сеитова? На вахту зовут, — сказала незнакомая девушка. Румия спустилась на первый этаж. — Нет, я тебя не звала, — вахтерша тетя Зина не подняла глаз от газеты. — Может, комендантша, но она уже ушла. Слушай, столица Австралии, восемь букв, вторая — «а». — Канберра, — ответила Румия и поспешила к себе. Запах мяса ощущался с пятого этажа. Приятно засосало в желудке. На днях кто-то жарил рыбу, и так хотелось ее попробовать. Наверное, сейчас все проходящие мимо студенты жаждут мяса. Румия вошла к себе и от нетерпения сглотнула слюну. В кухне не горел газ. — Кто выключил?! — вскрикнула она и подняла крышку. В кастрюле было пусто. Только на стенках остался жирный налет. — Где мясо? — Румия вбежала в комнату. Алена ухмыльнулась. — Мы выкинули эту дрянь, — она взяла помаду и начала красить губы у большого зеркала. Наташа опустила глаза. — Дуры, — послышался голос Тани. Румие хотелось подбежать к Алене, вцепиться в ее тщательно расчесанные волосы, рвать их, чтобы она визжала от ужаса. Но вместо этого она стояла и хватала ртом воздух. — Ты чего? — послышался голос Наташи, когда в глазах потемнело. Румия пошатнулась, но устояла на ногах, потом присела. — На, попей, — Наташа подала стакан. Румия взяла его. Зубы так стучали, что она никак не могла влить в себя воду. — Куда дели мясо? — Танин низкий голос был страшнее крика. Алена поджала губы. — Мясо — в мусорку, бульон — в унитаз, — пропищала Наташа. — Сами с помойки у меня жрать будете! В Наташиных глазах застыл ужас. — Ну Тань, ты что! — Алена присела. — Это ж конина, ну давайте мы еще будем собачатину, как корейцы, есть! — Замолчи! Румия, возьми из коробки деньги за мясо. Алена, хлопнув дверью, ушла. Наташа, спешно взяв полотенце, отправилась в ванную. Только тогда Румия расплакалась. — Правильно — плачь, когда гниды не видят, — сказала Таня. 79. Сокр. от «бешбармак». 78. …верблюжонок мой… (ласк.) 77. Душа моя… 80. Сочни для бешбармака, тонко раскатанные круги теста.

Глава 8 Айка 1990, поселок П. под Актобе У Айки пухлые щеки с ямочками, полные руки с короткими пальцами и сильный голос. Когда она поет, все заслушиваются. С Айкой всегда весело. Даже когда она кричит на корову: — Зорька, ну-ка стой, скотина! Айка умеет доить, убирать навоз, принимать роды у кошки и замешивать тесто. С первого класса она стирает сама. Кипятит в большой кастрюле на газплите растянутые материны рейтузы. Берет здоровенную деревянную «прищепку», вытаскивает из кипятка белье, морщится, шмякает в таз на полу. Наливает холодную воду и дальше стирает руками. Румия дружит с Айкой сколько себя помнит. Однажды они нашли выпавшего птенца под деревом. Возле него галдели сороки. Айка с Румией взяли его — в гнездо не положишь, высоко — и пошли во двор детсада, он в выходные пустой. Взрослые все равно не разрешат держать дома. Птенец был большой, но летать не умел и пищал. Девочки спрятали его в детский деревянный домик и побежали за едой, а когда вернулись, увидели только перья. Длинноногий Гошка засмеялся и сказал, что птенца съели кошки. Румия заплакала, Айка обняла ее: — Он бы все равно умер. Она часто разговаривает как взрослая. Еще она потом предложила отравить Гошку, и они угостили его конфетой, в которую засунули кусочек мыла. — Вот увидишь, у него будет понос, — пообещала Айка. Гошка конфету выплюнул и обозвал их дурами. Айка всегда хочет есть. До пяти лет сосала во сне руку. В прошлом году они с Румией так увлеклись, когда рисовали стенгазету, что их закрыли в школе. Румия хотела вылезти со второго этажа на козырек крыши и позвать на помощь, но Айка отговорила ее и попыталась открыть дверь столовой, чтобы найти что-то съестное. Потом они увидели в окно соседского Руса, постучали ему, и он позвал взрослых. Летом Румия с Айкой искали коров в овраге, и Айка упала — покатилась по каменному склону вниз. До сих пор на ногах шрамы, как у Румии от ожога. Тогда Румия уговорила ее идти домой без коров. На ранки они прилепили листочки пыльного подорожника. Айкина мать Бизада апай стала кричать, почему нет коров, а когда Румия ушла, побила Айку шнуром от утюга. На следующий день Айка задрала футболку и показала Румие синяки на спине. — Мамка больше всего злилась, что я не плакала, — сказала она, переворачивая бауырсак в шипящем масле. Румия никогда не видела, чтобы Айка плакала. Она носом не шмыгнула, когда поранилась об острые камни. Лишь сжала губы, когда упала с велосипеда и вывихнула ногу. И смеется, вспоминая, как ее укусил тарантул и как у нее в носу застряла вишневая косточка. — Может, у меня просто кожа толстая? — веселится она. У Румии слезы всегда близко. Когда у Айки текла кровь по ноге, у Румии заныл живот. А узнав, что подругу побила мать, она хотела возмутиться, закричать. Но только погладила Айкину мягкую руку. Бизада апай работает в школе техничкой и похожа на швабру, которой гоняет пацанов. Она все время спрашивает, кем работает папа Румии: — Он у вас такой представительный. При костюме. А еще любит говорить, что Румию с Айкой перепутали в роддоме: — Ты похожа на меня больше, чем моя собственная дочь! Румие неохота быть на нее похожей. Мама говорит, Бизада апай — вдова. Страшное какое-то слово. Произнося его, мама качает головой и вздыхает. Иногда она говорит: — Вас с Айкой надо смешать в кучу, разделить пополам, и тогда будет два нормальных ребенка! А то одна худая как щепка и всего боится, а вторая — хохотушка-пампушка. «Пампушка» звучит по-доброму, и Айка не обижается. Но Румия злится, когда ее называют худой. Даже мама. Тем более мама. Айка просит никому не говорить, что Бизада апай ее бьет. Но разве от родителей скроешь! Когда Айку отлупили за двойку, у Румии заболела спина, точно это ее хлестали. Мама тогда пришла с работы пораньше, спросила: — Доча, ты не заболела? — Нет. — А чего такая, меня не встречаешь? Румия рассказала про Айку. — Да-а, всякое бывает. Я-то тебя никогда не бью, а меня отец бил. — Аташка? — У Румии защипало в глазах. — Да, ох и крутой у него был нрав! Только Мадину не трогал. А мы с мамкой бегали от него, если выпьет. Лицо мамы сделалось таким же, как Айкино: она не грустила, не злилась, рассказывая, что ее били. — Мам, ты его ненавидела? — Нет, что ты, доча. Это ж отец. Он не виноват: у него так голова после войны болела, что готов был на стенку лезть. — Но зачем вас бить? — Ладно, доча, забудь. Мы же с папой тебя не обижаем. — И ты не будешь меня бить? — Румия заглянула маме в глаза. — Алла сақтасын [81]. Никогда. Обещаю. Мама посадила ее на колени, как маленькую, и стало так хорошо, что Румия уснула. На следующий день она отнесла Айке рисунок. Она часто рисовала девушек в красивых нарядах. Все были худенькие. — Мне такой никогда не быть! — вздыхала Айка. И вот Румия нарисовала девочку, похожую на Айку, с пухлыми руками, в роскошном платье с оголенными плечами и шляпкой с розой, как на старинных картинах. — Ужасно красивая! — воскликнула Айка и повесила рисунок на стену. В ответ она подарила браслет из переплетенных шерстяных ниток, написала в песеннике, распухшем от наклеенных фотографий артистов, «Я и Румия — подруги навек» и нарисовала большое сердце. Айка в семье одна и мечтает о братьях и сестрах. Румия тоже одна, но ей никогда не хотелось, чтобы в семье были другие дети. Она слышала, как мама говорила тете Мадине, что Ермек — папа Румии — просит сына. Но мама и так устает, какие тут дети. Хорошо, что Румия не создает ей хлопот. Это тоже мама сказала. Наверное, маме хватает детей, потому что она учительница. Школьники целый день шумят, иногда ее ругает за это завуч, она расстраивается. Вечером несет домой стопки тетрадей и сидит над ними до ночи. Папа бурчит: тебе за это медаль, что ли, дадут? Больше всего мама боится комиссий. Перед их приездом она заполняет какие-то таблицы и много пишет. А после них у мамы болит голова, и она лежит с мокрой повязкой на лбу. Абика ей помогает. Хоть и ворчит, но готовит суп. Гладит Румие вещи. — Ты счастливая, — говорит Айка. — У тебя есть папа, абика, и мама тебя не бьет. — Но иногда родители ругаются. — У всех ругаются! А мой папа тоже меня любил, я его не помню, но точно знаю. Слушай, а давай будем сестрами? — Это как? — Ну, просто… — Айка задумалась. — Если у тебя случится что-то плохое, я тебе всегда помогу. А если у меня, то ты. Хорошо? У нас даже шрамы на ногах похожие. Румия кивнула. Айка написала на последней странице песенника: «Я и Румия — сестры». 81. Упаси Бог.

Глава 9 Свои 1997, Оренбург Таню увезли около шести утра. В ту ночь Румия долго не могла заснуть, а когда задремала, раздался стон. Она подошла к Тане. Та приподняла руку и безвольно уронила ее, прохрипев: — Скорую. Накинув халат, Румия побежала на первый этаж, перепрыгивая ступеньки. На втором больно подвернула ступню в шлепанце, хромая доскакала до вахты. Тетя Зина спросонья не сразу поняла, в чем дело. Выяснив, что случилось, она набрала «03», назвала адрес и открыла большую железную дверь за решеткой, велев ждать медиков, чтобы проводить их до комнаты. Врач приехал молодой, пожилая медсестра рядом с ним несла чемоданчик и с одышкой поднималась по лестнице. Они измерили Тане давление, сделали укол и сказали, что нужно в больницу. Наташа покидала в сумку Танины вещи. Тащить ее на носилках с девятого этажа было некому. Врач подставил одно плечо, медсестра — другое, и Таня пошла сама. — Румия, в черном блокноте телефон мамы, скажи ей, — она еле ворочала языком. — Хорошо! Румия не решилась ее обнять, а после отъезда скорой долго думала. Что она скажет ее маме? Вдруг Таня умрет? Она спустилась и попросила вахтершу позвонить Таниной маме. — Она знает, я сразу после скорой ей сообщила, — сказала тетя Зина. — Уже, наверно, выехала. Поднявшись к себе, Румия вскипятила чай, наковыряла ножом топленое масло из толстой пластиковой бутылки, намазала на купленный вчера хлеб. «Раму» и еду девчонок решила больше не трогать. На остановку пошли раздельно. После обеда, когда все вернулись с занятий, пришла мама Тани. Невысокая, щупленькая, она все время кивала, точно соглашаясь со всем, что ей говорят. — А Танюшина тумбочка? — Вот. — Да-да, спасибо! Можно я возьму ее вещи? — Конечно. А Таня когда вернется? — Пока не знаем, нужно ее в Москву на обследование. Возьмет академ. А Танюшин цветок? Она просила забрать домой. — Вот он, — Румия показала на горшок с крошечным кактусом, рядом с которым стоял бутылек с лекарствами. — Тут ее таблетки. — Ой, спасибо! Танина мама сложила все в прямоугольную зеленую сумку. — Вам помочь донести? — Нет-нет, она не тяжелая. — Передавайте Тане привет. — Да, конечно. — Интересно, кого на ее место заселят? — сказала Алена, когда Танина мама, беспрестанно извиняясь за беспокойство, ушла. — Хоть бы никого. — Было бы классно! — ответила Наташа. Румия стала рисовать кактусы. С колючками и цветами. Много колючек и один цветок. Цветок маленький, колючки большие. Цветок большой, колючки крохотные. В животе заурчало. Она подошла к окну. — Деньги не трогай, — сказала Алена. — Ты свои десять тысяч давно съела. Мы на днях на новый месяц будем складываться. — Я не буду с вами есть, — сказала Румия. — Как хочешь. Румия взяла из своей сумочки рубли и пошла в магазин. Купила ряженку и батон. На ужин Наташа, как назло, пожарила картошку. Запах манил, Румия сглатывала слюну. Больше всего ее беспокоило, что все услышат урчание в ее животе. Хотела включить музыку — но магнитофон был Аленин. Пыталась читать — буквы слипались. Спустилась на первый этаж, проверила почту. На каждой площадке ее дразнил новый запах: рыбы, жареных баклажанов, котлет. Она вернулась в комнату, вошла на кухню, где Алена с Наташей уплетали картошку, отрезала кусок от своего батона и понесла его в комнату. — Ну, тараканов еще разведи! — возмутилась Алена. Румия мысленно показала ей язык, запила батон ряженкой, почистила зубы и легла спать. С включенным светом это получалось плохо. Стала, как дома, когда не было сна, мысленно перебирать имена по алфавиту. Обычно она засыпала, не доходя до буквы «Б», ведь у казахов чуть ли не каждое второе имя на «А», если оно не начинается на «Гуль». Абай — осторожный. Аврора — видела в отрывном календаре абики, имя богини утренней зари. Адам — слышала в польском фильме, интересно: по-казахски это ведь человек. Айгуль — лунный цветок, в поселке их пять, нет, шесть, и все веселушки. Айбопе — лунный ребенок, девочка, с которой абика запрещала дружить: ее мама была гулящей. Хотя при чем тут она? Айдар — одноклассник, говорит, что его имя переводится как «достойный», а папа рассказывал, что его мать до семи лет носила айдарчик — хохолок на выбритой голове. Айнур — еще один лунный лучик, казахи так любят луну! Айсулу — лунная красавица — мама. Айя — «чудесная», лучшая подруга Айка. У Румии сильнее засосало под ложечкой, она перевернулась на живот и через мгновение задремала. В те дни она много спала, пила ряженку или варенец, ела дарницкий хлеб — его хватало надольше, иногда булочки. Попросить деньги у Мадины Румия стыдилась, хотя стипендию задерживали. Водянистым супом или гороховым пюре в универской столовой мог наесться разве что ребенок, а от тамошних беляшей «из вчерашних котят», как шутил Вовка-матершинник, подташнивало. Остаток замороженной конины так и лежал в морозилке, варить ее снова она не решилась. Когда в среду столовую закрыли на проверку, они с одногруппницами Ирой и Ботой зашли в студенческое кафе «Секундочка». На самом деле, студенты туда забредали нечасто: поглазеть на выпечку, изредка купить самую дешевую булочку с маком, ничуть не свежее столовских, и уж совсем раскошелиться на кусок торта в день стипендии или когда приедешь из дома с родительскими деньгами. Кафе было небольшим, на несколько столиков. Приятного запаха, как в магазинах выпечки, здесь не ощущалось: его перебил сладкий аромат духов продавщицы Элечки, похожей на рано состарившуюся Снегурочку — с ярко-голубыми тенями на морщинистых веках, волосами цвета яичного желтка, которые были пришпилены сбоку невидимками и накрыты накрахмаленным колпаком, и невероятно тонкой талией, подчеркнутой поясом. Постояв у разрезанных бисквитов и пирожного «картошка» с серым оттенком, девчонки обшарили карманы и сумки и наскребли денег ровно на два коржика. Элечка любезничала с преподавателем геофака Арсением Борисычем, похожим на сурового полярника из кино: бородатого, с красным носом, прищуром непонятного цвета глаз, в грубой куртке, сросшейся с рюкзаком защитной окраски, и огромных ботинках. Не хватало только заиндевелых ресниц, ружья за плечом и лайки с санями. Арсений Борисыч мужественно жевал пирожок с ливером, запивал его компотом и отвечал глубокомысленными кивками на безудержный треп Элечки, прерывавшийся только вздохами и покачиваниями ее пышной груди. Не отрывая взгляда от собеседника, Элечка взяла у студенток горсть монет, не пересчитывая бросила их в ящик и протянула на салфетке шесть больших, посыпанных сахаром коржиков с волнистыми краями. Пока Румия переглядывалась с оторопевшей Ирой, маленькая шустрая Бота схватила выпечку и быстро вышла. Румия последовала за ней медленно, как пленный из фильма «Судьба человека», что ждал от фашиста выстрела в спину. Когда Элечка громко рассмеялась шутке Арсения Борисыча, Румия вздрогнула и оглянулась. На них никто не смотрел, и на улице каждая взяла по два коржика. Румие казалось, сейчас выбегут милиционеры с криками «Воры!», поэтому она прибавила шаг и запихнула полкоржика в рот. Сухой непрожеванный кусок едва протолкнулся в горло, обдирая его. Бота, хохоча, давилась рядом. Ира жевала медленно, испуганно вытаращив глаза. Доев коржики, девчонки стряхнули с курток крошки и, не глядя друг на друга, вошли в универ. На выходные Алена с Наташей уехали домой. Когда за ними закрылась дверь, Румия выждала и включила магнитофон на всю громкость. Она любила тишину, но в эти дни от нее устала. Странно: Таня требовала, чтобы никто не шумел, но при ней гомон не утихал. А стоило Тане исчезнуть, тишина поселилась в комнате, заняв ее место. Можно было навестить Мадину, но за окном разгулялся ветер, а у Румии немного болело горло. Налив чаю в большую Танину кружку, забытую ее мамой, она выключила музыку, бьющую по мозгам, надела теплую кофту и села читать. Раздался стук в дверь. Открывать не хотелось. Постучали сильнее. Румия встала, сунула ноги в шлепанцы, подошла к двери. У нее осталась поселковая привычка распахивать дверь не глядя, за которую Алена постоянно ее попрекала. Но на этот раз она спросила: — Кто там? — Руми, это я! — послышался знакомый голос. Когда дверь открылась, в проеме появилась Айка. Ее Айка! Она кинулась обниматься, а Румия застыла, как памятник Чкалову в универе. — Что, не рада? — Айка обиженно надула губы. — Нет, я просто глазам не верю! Откуда ты, как? Теперь Румия сжала подругу в объятьях, потрогала пухлые щеки. — Это правда ты? Я так соскучилась! — Я, я, — засмеялась Айка. — Вот, смотри, гостинцев тебе привезла. Абика нагрузила, можно подумать, ты тут с голоду умираешь! — Почувствовала, наверно. Сумку внесли на кухню, и на столе, как на скатерти-самобранке, стала появляться еда: пироги с черемухой, эчпочмаки с мясом, масло, творог, малиновое варенье, курт. — Айка, как ты все дотащила? — Парень один помог! А ты похудела! — Я? Не заметила. — А я поправилась, — Айка оттянула свитер на животе. — Как там мама про нас говорила: вас бы смешать… — …и разделить поровну! — обе рассмеялись. Заварили чай, сели за стол. Уплетая пирог, Румия рассказывала про учебу, преподавателей, коржики из «Секундочки». Даже горло болеть перестало. Когда дошла до истории с кониной, Айка возмутилась: — Офигели! Остаться построить их, что ли? — Ладно, сама справлюсь. Главное, что у меня есть еда. Айка, какая же ты молодец, что приехала. Давай еще по куску! — Базар жоқ! [82] Айка отрезала черемуховый пирог, запачкала пальцы и нож начинкой, облизнула, и Румия засмеялась над ее черным языком. Откусила пирог сама и прикрыла глаза: — М-м-м, вкуснятина! Как там абика? — Скучает. Я, как приезжаю на выходные, захожу. Недавно помыла ей полы. — Спасибо! А папа? — Да ничего, видела пару раз, шутит, как обычно, совсем не смешно. Говорит, на тете твоей женюсь. Я: ага, она вам быстро мозги вправит! Ну это я про себя, конечно, вслух говорить не стала. Румия прикусила язык и поморщилась. — На какой тете? — Да городская наша, Сара апа. Он не знает ее характер! Типа вашей Мадины. — Ладно. Как там на дискотеке? Айка поправила брюки на животе. — Уф, я, кажется, переела! Все разъехались. В клубе одни салаги! Без тебя скучно. А ты здесь куда ходишь? — У меня универ и общага, и так целый день. — Ну ты даешь! После того как была съедена гора еды, запитая чаем с вареньем, Айка вышла на балкон, достала сигарету. — Ого, — Румия чуть отодвинулась. — Всегда хотела курить, — сказала Айка, мечтательно выпуская колечки дыма. — Но тебе не советую! — Хм, деловая! А почему сама начала? — Покуришь, и так классно становится, на все пофиг. Айка стряхнула пепел. — Я тебя не узнаю! — Да ладно, — засмеялась она, и Румия успокоилась. Ямочки и задорный взгляд напомнили прежнюю Айку. — Пошли прогуляемся! — Айка поискала, куда бросить бычок, выглянула с балкона и кинула вниз. Она деловито покрутилась у зеркала, взяла лак Алены. — Ой, только чужие вещи не трогай. А то столько воплей будет. — Понял, не дурак, — Айка вытащила из кармана ярко-красную помаду, накрасила губы и, выпятив их, послала воздушный поцелуй своему отражению. — Я готова к покорению космоса! Они прошлись по асфальтовым дорожкам вокруг общежития, купили жвачки в ларьке. Когда проходили мимо скамейки, где сидели темноволосые девушки, Айка помахала им, как старым знакомым: — Сәлем! В общаге живете? — Да, а вы? Мы вас что-то раньше не видели, — сказала девушка с фигурой борчихи. — Я только приехала из Актобе. А Румия здесь живет. Я Айка. — Бибигуль, можно Бибка, — протянула та руку. — Зарина, — представилась эффектная девушка с длинными волосами, и Румия вспомнила, как парни заигрывали с ней на вахте. — Василя́, — сказала светленькая. Через полчаса Румия с Айкой шли к новым знакомым в гости на шестой этаж левого крыла общежития. Здесь жили студенты филфака — русского и татаро-башкирского отделений. Комнаты были устроены по-другому: секциями с кухней на этаж. — О, тут повеселее! — обрадовалась Айка. — Вот это общага, понимаю! В кухне одна девушка мыла посуду, вторая мешала что-то в сковороде, третья снимала пенку с супа. — Чё готовим? — спросила Айка. — Пойдем, — шепнула Румия и дернула ее за рукав. — Да ладно, чего стесняться? За следующие полчаса Айка уговорила всех накрыть общий стол на кухне. Каждый принес что мог: Бибигуль — печенье, Зарина — орскую тушенку, невысокая Оля из комнаты напротив — медовые соты (сказала, что ее родители держат пасеку), а Румия сбегала за абикиными пирожками. На шум пришли и парни. Кудрявый Шер поделился маленькой баночкой с черной икрой, на самом деле темно-зеленой («Мне из Атырау дядя передал»). Санька, крепкий блондин в закатанных штанах, — сушеной рыбой с пивом. На большое общее блюдо выложили дымящуюся картошку и тушеное мясо. В маленькую треснувшую тарелку нарезали соленые огурцы. Включили магнитофон. Румие после обеда есть не хотелось, а Айка пробовала все. — Праздник живота! — сказал Санька с набитым ртом. Зарина намазала икру на тонкий кусочек хлеба и подмигнула кудрявому: — Шер, познакомишь с дядей? Затем, откусив немного, поморщилась: — Не понимаю, и что в этой икре такого? Да наша жареная, из налима, и то лучше. Поев, переместились на кухню, врубили магнитофон. — Аиша, Аиша! [83] — чувственно надрывался певец. — Аиша, Аиша! — кричали все. Айка выплясывала посреди кухни. В этот вечер она участвовала во всем: придумывала игры, гадала на картах, рассказывала страшные истории. Под конец вытянула бумажку с заданием, которое сама же и придумала, и крикнула в окно под всеобщий хохот: — Я хочу сырого мяса! На прощанье все обнимались с ней как с лучшей подругой, звали в гости, записывали адрес, если вдруг окажутся в Актобе. — Румию мою не оставляйте, — наказала она, и все закивали. Айку пошли провожать до первого этажа. Здесь опять целовались, прощались и обещали помогать. Перед сном она покурила, намазалась кремом и легла на кровать Тани. — Руми, а тебе кто-нибудь нравится здесь из пацанов? — спросила она в темноте. — Да я как-то не смотрела на них, — Румия представила кудрявого Шера и плечистого Саньку и ничего не почувствовала. — Ну ты даешь! А меня знаешь кто провожал с дискотеки? Жорик! — Это который к Баталовым приезжал с города? — Ага! Румия вспомнила парня, который однажды звал их кататься на мотоцикле. — Он дерзкий такой. Как его реально зовут? — Жарас. Наши его боятся. Пытались рыпнуться — он таких ребят привез! — Ты там поосторожнее с ним! — Он с девушками вежливый. Не то что поселковские дураки. Румия вдохнула побольше воздуха и спросила, стараясь сделать голос равнодушным: — Азамат пишет? — Редко. Про тебя все время спрашивает. Да я уж совсем о нем забыла. Наболтавшись, они пожелали друг другу спокойной ночи. Глаза у Румии стали слипаться, и тут послышался шорох. Кто-то скребся со стороны окна. Она привстала. Тихо подошла к шторе. Звук прекратился. Она пошла назад и услышала шорохи снова. — Айка, — шепотом позвала Румия. Подруга не отвечала. — Айк, — пришлось трясти ее за плечо. — Просыпайся! — Чё-о? — раздался сонный голос. — Там кто-то шуршит. — Да фиг с ним! — Ну пожалуйста, я боюсь! Румия включила свет, и только тогда Айка встала. Сначала стало тихо, но через полминуты под окном зашевелился кусок обоев. Айка схватила тапку и с размаху ударила по нему. Из-под обоев упала мышь. Румия вскрикнула. Мышь была маленькой и красивой, с черными глазками. Айка подняла ее бездыханное тело за хвостик и понесла в мусорку. — Фу, — поморщилась Румия. — Бумажкой бы взяла. Вдруг она больная? — Зараза к заразе не пристает. Айка вытерла пальцы о сорочку, завалилась в кровать, и через пару минут раздался храп. Поворочавшись, Румия пошла в кухню читать. Утром Айка уехала на вокзал. Румия смотрела в окно на голые деревья и думала об абике, которая тоже сидит одна, и о папе, над чьими шутками никто не смеется. Полежав с полчаса, встала, умылась и пошла в левое крыло. Айка сказала, там свои. Значит, Румия тоже должна стать для них своей. 83. Песня-хит 1990-х в исполнении алжирского певца Халеда. 82. Базара нет!

Глава 10 День рождения 1990, поселок П. под Актобе Мама опаливает ощипанного гуся над газовой конфоркой. — М-м-м, пахнет-то как, а? Прикрывает глаза и улыбается. — Чесноком нашпигуем, пусть стоит до обеда! Румия принюхивается и морщится. — Мам, а яблоки в него когда? — Это потом, перед духовкой. Доча, насыпь соли, у меня руки испачканы. Вот, и здесь, хорошо! Мама втирает соль в пупырчатую гусиную кожу. Выщипывает полупрозрачные пеньки с дырками внутри — корешки перьев. — Мам, а торт будет? — Абика сказала, у себя дома пирогов напечет с сухофруктами. Я ей перекрутила на мясорубке. Торт не успею, и так столько дел! Ладно, доча? Румия кивает. У абики вкусные пироги. — Мам, а можно я их украшу? Все-таки день рождения. — Конечно! Я помою посуду. Мама наливает в миску горячую воду из чайника. — Какой у нас стол сегодня будет, а? И холодец, и фрукты, даже березовый сок! Румия вытирает кухонным полотенцем мытые ложки, складывает в ящик стола. Интересно, что ей подарят? Может, мама нашла платье как у балерины? Румия видела такие по телевизору. Или сережки. Она же теперь большая. В сенцах стучит дверь, входит папа, красный с мороза, с заиндевевшими бровями. — Ермек, соленья из погреба достанешь? — спрашивает мама. — Сразу не могла сказать?! — он снимает толстые рукавицы. — Не пойду уже. У мамы портится лицо. Когда папа без настроения, из нее тоже уходит радость, как будто ее вытягивают в ведьмин мешок из абикиной сказки. — Ладно, доча, одевайся, сами слазим. Румия не любит спускаться в погреб. Там темно и пахнет гнилой картошкой. Заплесневевшая лестница скользкая, пошатывается. — Мам, я останусь наверху? — Ладно. Мама разгребает солому, откидывает тяжелую крышку погреба, спускается. Румия смотрит вниз, в темноту. Вспыхивает огонек свечи, слышится легкий звон, лестница трясется, и в квадратной дыре появляется ведро с погнутой ручкой, протянутое мамой. Внутри — трехлитровая банка с помидорами. Румия вытаскивает ее, ставит на земляной пол летней кухни. Ведро отдает маме. И так несколько раз. Домой несут каждая по две банки. Мама — большие, с солеными помидорами и огурцами, Румия — поменьше, с баклажанной икрой и перцем в томатном соусе. На кухне абика раскладывает пироги. Она живет в своем доме одна. Сколько мама ни звала ее жить вместе, не хочет: сама, мол, буду себе хозяйкой. — Из-за девчонкиного дня рождения развели суету, — бурчит она. — Свадьба прям. Бешбармак бы сделали, и хватит! — Абика, а давай я украшу пирог мармеладками? Румия прижимается к ней сзади и греет о теплые бока руки. Абика маленькая, чуть выше нее, сухая. — Ладно. Когда абика добреет, ее голос становится низким, как у коровы, когда та облизывает теленка. — Айсулу, — это она снова вредным тоном маме, — куда такие пыльные банки занесли, не могла в сенцах вытереть! Мама говорит, абика не злая. Просто много пережила. К вечеру Румия надела синее платье с шелковой лентой на поясе и теперь ерзает на стуле, пока мама заплетает ей косички, натягивая каждую прядь и выговаривая: — Какие непослушные волосы, а? Не вертись! Снова будешь ходить растрепанная, как сиротка, за которой никто не смотрит! Вот мне в детстве так туго заплетали, что я могла неделю ходить. Румия морщится. Кажется, ее глаза сейчас очутятся на лбу. Интересно, Салтанат тоже будет так крепко заплетать косы своей дочке? Мама принаряжается в костюм, давным-давно привезенный из Казани. Он красивый, но старомодный. Румия точно не знает это, но чувствует. Абика переодеваться не стала. Сказала, что поздравит внучку и уйдет. Она не любит, когда пьют спиртное. Гостей пришло немного. Дядя Берик и тетя Даша, которые живут через пару домов, — мама называет их крестными Румии. Абика всегда ругается на это слово: «Русские мы, что ли?» Папа смеется: «Даш, может, будешь кіндік шеше [84]?» Приехала тетя Мадина с прической волнами, как у феи, в ярко-голубом платье с брошью-тюльпаном. Мама удивляется, как она шьет такие красивые вещи, но, когда тетя предложила скроить модное платье и ей, отказалась: куда мне такое, в школу надо надевать строгое; ты городская, вот и носи. Откуда она это взяла? Их учительница музыки выглядит как певица — и ничего. Румия обожает смотреть привезенный тетей Мадиной немецкий журнал Burda с фотографиями женщин в красивой одежде и перерисовывать понравившиеся модели в альбом. За столом отец, раскрасневшийся от домашнего вина, много говорил: — Десять лет, первый юбилей! Вон какая вымахала, красавица! Помню, везли Айсулу с этим кульком на машине, попали в буран, застряли, сидели, пока трактор дорогу не расчистил. — Я так боялась ее застудить! — вставила мама. — Февраль, как сейчас, морозный был. — Да хватит кудахтать! Она здоровьем в нашу породу. Не то что ты, от каждого сквозняка кашляешь. Румия посмотрела в темное окно, за которым завывал ветер, увидела голую яблоньку, которая хлестала себя ветвями на холоде, и почувствовала, как горят щеки. Печку, наверное, перетопили. Взрослые заговорили о Горбачеве [85]. — Ни шагу без своей Раисы сделать не может, — возмущался дядя Берик, опрокидывая рюмку. — Да, — вторила тетя Даша. — Везде она с ним, прям любовь-морковь. Мне кажется, они притворяются. — Господи, — усмехнулась тетя Мадина. — Я лично ей восхищаюсь, яркая женщина. — Мне нравится, что они всегда вместе, — подхватила мама, хотя обычно у них с тетей Мадиной мнения расходятся. — Он ее по-настоящему любит! — Глупые женщины, — папа подлил всем вина. — Все это политика, вам не понять! — А вот как ты думаешь, — спросил его дядя Берик, — Советский Союз развалится? — Все идет к тому. — И как мы станем жить? — Конечно, лучше. У нас в Казахстане в земле вся таблица Менделеева, а населения мало! Как в Америке будем: на крутых машинах ездить, небоскребы построим. — Не уверен, — почесал подбородок дядя Берик. Румие стало скучно, и она начала думать, как незаметно выскользнуть. Когда она была маленькой, то однажды сказала гостям: — Я хочу спать, идите домой! Мама охала, папа смеялся, гости ушли. Абика потом ругалась: разве так можно? Сейчас Румия взрослая и так не скажет. После горячего женщины стали убирать со стола и носить все на кухню. Румие велели вытереть клеенку. — А ты знаешь, что такое фетишизм? — упирался дядя Берик мутными глазами в папу. — Ту-у, опять началось, набрался где-то умных слов, сам-то хоть знаешь? — Я-то знаю, а вот ты скажи, что такое фе-ци-шизм? Ты же у нас умный, экономист чертов! Румия собрала косточки от гуся, крошки вокруг графина с рюмками и понесла на кухню. Тетя Даша вычищала тарелки, бросая остатки еды в помойное ведро. Мама почему-то была заплаканной. Тетя Мадина стояла у окна и разглядывала свои белые длинные пальцы, унизанные кольцами. — Ну гуляет, подумаешь! — сказала тетя Даша маме. — Не уходит же! — Так даже не скрывает! А мне какой позор! В школе шепчутся. Мама всхлипнула и порывисто промокнула глаза кухонным полотенцем. — М-да, — покачала головой тетя Мадина. — Какого черта ты его терпишь? Я вот совсем не жалею, что своего выгнала. Живу теперь как хочу! — Да ты и при нем делала что хотела. Мама начала мыть посуду. Тарелки в раковине лязгали, словно вот-вот разобьются. — Что не жилось! Зарабатывал, одевал, не гулял — мечта, а не мужик! Поймешь когда-нибудь! — Даже не собираюсь. Тетя Мадина улыбнулась и подмигнула Румие: — Иди сюда, моя красавица. Мама резко оглянулась. Тетя Мадина потрепала Румию по щеке. — Не слушай эти глупости. Ты сегодня именинница, давай о тебе поговорим. Понравился мой подарок? У Румии вспыхнуло в груди, когда представила, что покажет подружкам изящную серебряную цепочку с сердечком. Но, перехватив недовольный взгляд мамы, сдержанно кивнула: — Понравился. — Мам! Мама смотрит на Румию как сквозь прозрачное стеклышко на что-то далекое. — Ма-ма! Ты совсем не слушаешь. — А? Слушаю же! И что там дальше? — О чем я говорила? — Доча, не трепи мне мозги! И так сил нет. Спи давай, поздно. Мама уходит к себе, Румия смотрит в окно. Абика сегодня ночует с ними. Она закрывает шторы плотно — говорит, нельзя, чтобы луна видела спящего человека: покой заберет. А когда она вышла, Румия приоткрыла занавеску и посмотрела на звездочку, которая всегда первой загоралась в ее окне. Зачем ей покой? Главное, не забыть зашторить обратно, а то утром абика будет ворчать. Из родительской спальни слышится сдавленное рыдание. Снова мама плачет. Папа так и не вернулся домой. А ведь на дне рождения, после того как мама помыла посуду и успокоилась, было так весело! Румия с тетей Мадиной танцевали под «Розовый вечер» [86], папа хлопал. Когда сели за чай, пришла тетя Света с ярко накрашенными губами, принесла торт с масляными розочками — Румию всегда от них тошнит. Тетя Света работает в клубе [87]. Вообще-то ее настоящее имя Салиха, но все зовут ее Светой. Абика ее не любит и говорит, что она шалашовка. Румия один раз спросила: она жила в шалаше? Мама строго на нее посмотрела и велела делать уроки. На дне рождения тетя Света села рядом с папой, и он показал маме пустой бокал — вино закончилось. Мама принесла из кладовки домашний «коньяк» — самогонку, подкрашенную чайной заваркой. Папа чокнулся: — Давай, Светик. И хотел поцеловать ее в щеку. Она замахала руками: — Ну, Ермек! Щас меня Айсулу прибьет! Папа удивленно оглянулся на маму. Та нахмурилась. — Доча, спать! Детское время кончилось. Румия прошмыгнула к себе. Потом были ругань, крики, громкое хлопанье дверью. Утром она подслушала, как абика бурчала на маму: — Глупая! Разве можно так с мужиком? Э-э-эх, бестолковая. А я тебе говорила, Салиху не подпускай. Зачем позвала? — Хотела, чтобы она увидела, какая у нас семья, дочка. Неужели ей не стыдно? — Дурочка ты! Такая и с голым задом на улицу выйдет, не постесняется! Когда абика вышла, мама опять заплакала. Тетя Мадина обняла ее и погладила по голове, как маленькую девочку. — Да брось убиваться! Было бы ради кого. Ты себя не на помойке нашла. Да с твоей головой давно в городе бы должность какую имела. Из-за этого дурака мучаешься. Мама отвернулась: — Хватит. Румие стало не по себе. Зачем тетя Мадина с абикой говорят плохие слова? Мама не глупая! Она все знает. И папа не дурак — попробовал бы кто обыграть его в шахматы. Румия вспомнила, как мама поставила ее в угол впервые в жизни как раз в гостях у тети Мадины. Румия сидела тогда в саду на даче и хотела есть. А тетя Мадина вышла с большим куском хлеба, намазанным смородиновым вареньем, и ей даже не предложила. Тогда Румия и сказала: — Жадюга! Ну ладно, она еще обозвала ее жирной мордой. Это точно зря. Тетя Мадина не толстая, просто у нее круглое лицо. Мама вскочила и давай ругать Румию. Поставила в угол. А тетя Мадина засмеялась: — Вот характер! Точно не твой. Я, честно, не подумала ей тоже намазать. Мама отмахнулась: — Обойдется! Папа с дядей Володей, тогда он был мужем тети Мадины, в тот день уехали на рыбалку. Румия стояла в углу и думала: «Вот папа бы так никогда!» Мама долго не выдержала и отпустила ее, несколько раз спросив, точно ли она поняла, что так нельзя разговаривать со взрослыми. А позже опять поругала ни за что. — Мам, я хочу быть кудрявой, как Жанеля, — всего-то сказала Румия. — Она кудрявая, потому что у нее папа такой, — сказала мама. — Вот бы у нас был кудрявый папа! — Ты что, хочешь другого папу? Нельзя так говорить! Румия не хотела другого папу. Ее папа добрый. Он никогда не ставил ее в угол и не называл сироткой. Папа с дядей Володей рыбу тогда не привезли — сказали, что не клевало. Мама нахмурилась. И зачем ей рыба? Она же приготовила целый казан плова! Зато папа привез кукурузные палочки. Они лопались во рту, папа прижимал руку Румии к своей колючей щеке и смеялся. А Румия думала: папа не только добрый, но и самый красивый, хоть и не кудрявый. А дядя Володя наполовину лысый. Однажды он на речке заплыл на островок с зарослями ивы, а там чайки сделали гнезда. Птицы закричали, он поплыл назад. Чайки клевали его в голову, и все потом долго над ним смеялись. Румие было его жалко: больно, наверное, когда тебя клюют в лысину. Эх, где же папа? Румия обхватила свою Гюлярэн, которая лежала рядом. Когда папа придет, Румия возьмет их с мамой за руки и скажет: — Обнимитесь, помиритесь! А они засмеются и поцелуют друг друга. Надо только сто раз зажать кулачки так, чтобы ногти впивались в кожу. Тогда все получится и папа вернется. 85. Первый и последний президент СССР. 84. Букв. «пуповинная мама», женщина, которая раньше перерезала пуповину у ребенка. Сейчас так называют тех, кто проводит первые ритуалы для младенца на сороковой день: купает, отрезает первые ноготки и волосы. 87. Здесь: сельский Дом культуры. 86. Песня-хит конца 1980-х — начала 1990-х в исполнении Юрия Шатунова, Андрея Разина и группы «Ласковый май».

Глава 11 Казахская дискотека 1997, Оренбург Чтобы попасть к новым знакомым, нужно было спуститься с девятого этажа, пройти по холлу через вахту и подняться на десять лестничных пролетов в левом крыле. Лифт так и не заработал, несмотря на заверения комендантши. Румия считала ступеньки и размышляла, как объяснить свой визит. Подумают еще: странная, зачем пришла? Около вахты она притормозила, заглянула в ящик для писем, взяла газету. Если что, можно попросить у девчонок книжку — они же филфаковские, точно много читают. С кухни шестого этажа, где вчера толпился народ, доносился запах пирожков, как по выходным дома. Румия помедлила, не решаясь войти, но ее заметила Бибка. — О, ты вовремя! Василя как раз делает кыстыбый! — А что это? — Не знаешь? Разве ты не татарка? — У меня прабабушка татарка. И абика наполовину. — Да неважно! В общем, вкуснота офигенная! Бибка сняла кастрюлю с плиты, придерживая ручки тряпкой. Слила часть жидкости в раковину и стала скалкой давить картошку прямо в отваре. Василя раскатывала небольшие лепешки, нашлепывала сверху пюре, складывала пополам и отправляла полумесяцы на сухую раскаленную сковороду. После обжаривания смазывала каждый кыстыбый топленым маслом. Бибка нетерпеливо пританцовывала рядом. Василя делала все сноровисто и спокойно. Когда тесто закончилось, Бибка причмокнула и понесла полную тарелку в комнату. — Хорошо, пацаны куда-то свалили, а то все сожрали б! Румия вспомнила про книгу. — Есть что-нибудь почитать? Я возьму и пойду. — Ты что! Ща будем чай пить! А вечером мы на казахский дискач собираемся. Пойдешь с нами? — Где это? — В Доме культуры, около вокзала. — Мне химию надо учить. — Да брось ты! Там классно! И знаешь сколько пацанов! Румия подумала, что Мадине бы это понравилось, но отправляться без Айки было страшновато. — Во сколько? — В восемь начало. Успеем, вахтерша до одиннадцати пускает. — Ладно, не терзай девочку, она еще маленькая, — сказала Зарина. — Ой, не понтуйся, сеструха! — Бибка макнула кыстыбый в смородиновое варенье и отправила в рот. — Боишься, что женихов меньше достанется? — Ха, гонишь! — Зарина тряхнула волосами. — Ну ты колхозница, кто такое с вареньем ест! — Сама ты колхозница, — Бибка надула щеки, как маленькая девочка. — Прям принцесса Диана! Она снова зачерпнула варенье, на этот раз ложкой. — А видели, в 425-ю мальчика новенького подселили? — судя по всему, Бибка была отходчивой. — Симпотный такой! — Ой, ну у тебя и вкус! — поморщилась Зарина. — Какой-то додик! [88] — Он на Джеки Чана похож, между прочим. — Ага, позовет на свидание — и будете по крышам машин бегать. Все рассмеялись. Попив чай, вместе убрали со стола, перемыли посуду. Потом так же дружно начали краситься, передавая друг другу помаду, тушь, тени и карандаш для подводки. Румия хотела уйти под предлогом, что нечего надеть, но для нее нашли тунику с узкими джинсами, которые стали малы Зарине, дали косметику и побрызгали лаком челку. Василя навела себе кудри и стала неожиданно яркой в красной водолазке и с крупными клипсами. Зарина намочила и расчесала волосы, чтобы они стали еще прямее. Бибка надела блестящую кофту, балахонистую юбку и нацепила заколку в виде локонов из волос. Зарина критически оглядела их с Ольгой, одевшейся, как на занятия, в блузку и серый сарафан, но промолчала. Сама она нарядилась в короткое черное платье, колготки в сеточку и кожаную косуху. Пока Румия сбегала к себе за курткой, все ждали ее на вахте. Вся эта пестрая компания заскочила в автобус, по-выходному полупустой, ловя подозрительные взгляды старушек. На остановке «Караван-Сарай», рядом с которой виднелся вытянутый купол мечети, вошли двое парней. — Казахи! — Бибка повернулась с переднего кресла. — Тихо ты, не позорься, — процедила Зарина, не меняя заносчивого выражения лица. Один, высокий, смотрел в окно. Второй — ниже ростом, крепкий — кинул на них взгляд, задержавшись на Зарине, выпрямился и что-то сказал первому. Тот не отреагировал. Вскоре девчонки вышли вслед за парнями и направились в Дом культуры. Невысокий пару раз обернулся. Бибка дернула Румию за руку. Ольга неуверенно спросила: — А точно туда не казахам можно? — Ну канеш, ты чё! — ответила Бибка. — Я в тот раз видела, разные ходят. Да там обычная дискотека, просто с казахами. Издалека гремели «Тучи» «Иванушек International». — Что за отстой! — скривила губы Зарина. Тут пошли звуки E-rotic, и она начала пританцовывать. Вошли в мерцающий зал, где двигались и застывали выхваченные светом фигуры. В зале было холодно, поэтому куртки снимать не стали. — А, пофиг, пошли! — Бибка втиснулась в ближайший круг между теми двумя из автобуса. С десяток парней стояли у стенки и над чем-то смеялись. Девушек было намного больше. Бибка легко попадала в ритм, напоминая уточку из диснеевского мультика фигурой и движениями. Остальные присоединились, сложив сумки в центр круга, где танцевала девушка в мини-юбке. Народ поддерживал ее улюлюканьем. Бибка встала напротив и повторяла за ней. Та прибавила темп. Переключили на «Макарену». Бибка схватила девушку сзади за талию и стала вертеть бедрами, как в ламбаде. Танцуя, они обошли сумки, точно охотники добычу. Румия двигалась, деревянно переставляя ноги, ей никак не удавалось поймать ритм. Но даже так было жарко. Зарина скинула на сумки кожанку, подняла правую руку и стала подпрыгивать. Послышался свист и одобрительные возгласы парней. Бибка отошла в сторону. Вторая девушка тоже куда-то исчезла. В центр выдвинулись две высокие, и Румия подумала, что они вытолкнут Зарину. Но девушки обошли ее и снова встали в круг, поменявшись местами. Включили медляк. — У-у-у, — недовольно заревела толпа. Девчонки вернулись к стенке. По дороге Зарину подхватил высокий парень. Румия прислонилась к Бибке, которая пыталась в этой темноте кого-то рассмотреть и комментировала в ухо: — Заринка наша прям приклеилась к этому шкету! Тот, что в автобусе ехал, или другой? А вон смотри — странная парочка: он в пупок ей дышит. А эти придурки так и стоят. Слушай, а чё мы тоже как лохи, пошли, ну их! Стали танцевать вчетвером. Сначала Румия стеснялась парней, но потом забыла о них, закрыла глаза и наконец слилась с музыкой. Через час они, оглушенные и распаренные, вышли на улицу. Бибка с Ольгой курили, Румия с Василей дышали дымом. Музыка выключилась, и из ДК повалили люди. Показалась Зарина с высоким парнем в обнимку: — Я попозже сама приеду, — сказала она развязным голосом. — Э, Зарина, стоп! — Бибка схватила ее за руку. — Ты его не знаешь, опасян! — Слушай, не парься, все будет нормально, — Зарина пошатывалась, и от нее несло спиртным. — И когда успела нахрюкаться? — Бибка потянула ее к остановке. — Я за тебя отвечаю, сестра. Зарина выругалась. — Ты чё меня пасешь? Тебя кто просил? — Отец! — Какой нафиг отец. Тебе он отец, а мне — отчим! Я его терпеть не могу! — Тихо, тихо! — вмешалась Василя. — Едем в общагу, там разберемся. Высокий с другом стояли в сторонке. Зарина пыталась вырваться, но девчонки схватили ее и потащили дальше. В автобусе она заревела, размазывая тушь по щекам: — Девки, ну чё вы меня обломали! Я ему даже адрес не дала. Вы завидуете мне, просто завидуете. Особенно ты, жирная, страшная Бибка. На тебя никто не посмотрит. И на вас, вы все зачуханки! От остановки до общежития Зарина шла смирно. На входе пыталась запеть, ее обступили, кто-то зажал ей рот, и удалось благополучно пройти мимо строгой вахтерши. Румия поднялась к себе, провела веником по обоям, откуда вчера вывалилась мышь, дернула снова дверь, проверив замок, и уснула с включенным светом. Алена с Наташей не приехали даже наутро, и это было здорово — хоть полдня не видеть их кислых лиц. За окном хлестал дождь. Не хотелось в такую тьму и слякоть тащиться в универ, но первой стояла химия, а Лариса Павловна заставляла отрабатывать пропуск по каждой лекции, поэтому Румия надела толстые лосины, свитер под куртку, взяла зонт и отправилась на остановку. — Привет! — замахала Бибка, когда она перешла дорогу. Остальная компания стояла рядом, под козырьком. — Я вчера даже не сказала тебе «пока», возилась с этой, — Бибка кивнула в сторону хмурой Зарины. Василя и Ольга хихикнули. — А знаешь, что она потом выкинула? Смешки стали громче. — Девчонки, ну хва-атит! — обиженно протянула Зарина, закрывая лицо шарфом. — Ладно, — сказала Бибка. — Это не она, это водка. — Я не пила водку! Пиво только. — И с пива так улетела? Он тебе подлил. — Опять ты наговариваешь! — Да, я наговариваю, завидую, и ваще я страшная и жирная. — Бибушка, ну я же просила прощения! — Ладно, но полы драишь сегодня сама! Я вчера за тобой весь туалет мыла! Зарина вздохнула. — В пятницу пойдем на татарскую дискотеку, — сказала Василя, и все засмеялись так, что прохожие стали оглядываться. 88. Здесь: заморыш (cленг).

Глава 12 Лужа 1990, поселок П. под Актобе — Мам, а обязательно выходить замуж? — Руми, ну что за вопросы! Конечно. У всех должна быть семья. — Зачем? — Чтобы дети были. Муж… Обеспечивал, защищал, помогал. — А папа тебе помогает? — Маленькая ты еще, не понимаешь. Папа занят, работает много. — Почему тогда он от нас уходил? — Но вернулся же! — Мам, а ты счастливая? — Если бы я сидела в библиотеке и читала с утра до ночи, тогда была бы. Да шучу! Конечно, счастливая. Вон у тети Мадины ни семьи, ничего. Одинокая. Мама оборвала нитку. Отмотала новую. Прищурилась, стала целиться в игольное ушко. Попала. Завязала узелок. Румия смотрела на ее красные сухие пальцы и вспомнила изящные руки тети Мадины. — Она красивая и веселая. — Хм! Думаешь, нарядится, накрасится, и всё? Сразу счастливая от этого? Игла уперлась в толстую ткань, и мама пыталась ее протолкнуть. Игла резко вышла с другой стороны, мама поморщилась, прижав палец к губам. Румия вспомнила, как встретила сегодня папу у дальнего магазина, он выходил оттуда с тетей Светой. Они несли в сумке что-то звенящее и громко смеялись. Увидев Румию, папа смутился: — Маме не говори! Румия отвернулась и пошла в другую сторону. По дороге в школу она постояла у двухэтажки, подождала пару минут, скатала твердый снежок и бросила его в окно. Вскоре вышла Айка. Обратно домой они тоже шли вдвоем, беспрерывно болтая. Вторую неделю стояла настоящая весна, которая в этом году не задержалась по обыкновению, а пришла точно по расписанию, как их учительница, которая ни разу не опоздала на урок даже в метель. Яркое солнце растапливало грязный снег, залежавшийся в тени, и грустные мысли. Подруги шли в пальто нараспашку, резиновых сапогах и белых колготках после праздника к 8 Марта, где им вручили открытки и похвалили за стихи. Возле пекарни пахло свежим хлебом, мальчишки пускали бумажные кораблики в большой луже, стекающей в шумный широкий ручей под дорогой. Девочки проверили глубину — палка намокла сантиметров на десять, не выше края сапог. Прошлись по воде, ощущая через резину холод. На середине лужи Айка споткнулась, правая нога по колено ушла под воду. — А-а-а-й! — закричали они в один голос. — Блин, мамка убьет! — тоскливо вздохнула Айка. Она пыталась стряхнуть грязь с колготок, но только еще больше ее размазала. — Может, успеешь постирать до ее прихода? — Она сегодня дома, болеет. — Тогда пошли ко мне! — Ругаться будет. — Скажем, делали стенгазету. — Ладно. Девочки побежали в дом Румии. Днем его закрывали на ключ, который лежал под крыльцом. Достав ключ, Румия вставила его в навесной замок и провернула два раза. Они набрали в таз воды, насыпали порошок, Айка бросила туда колготки, и вода вмиг стала черной. Выплеснули ее с крыльца, набрали новую. Колготки не отстирывались. — Может, этим? — Румия принесла кусок хозяйственного мыла. Айка потерла колготки — не помогло. — Ладно, — сказала она. — Больше ничего не сделаешь. — А давай я тебе свои дам? — Они на меня не налезут. — Ну… Скажи, что тебя кто-то толкнул. — Бесполезно. — А как ты пойдешь по улице с голыми ногами? — Есть какие-нибудь большие штаны? Румия открыла шкаф в родительской спальне и достала старые папины спортивные штаны. Айка надела их, затянула резинку выше пояса в узел, взяла выжатые колготки. — Может, я с тобой? Объясню, — у Румии заныло внутри, когда она представила, что Бизада апай снова побьет Айку. — Не, так еще хуже. Я попробую быстро зайти к себе в комнату, вдруг не заметит. А завтра можно надеть другие. Румия, проводив Айку, зажала пальцы в кулак и вонзилась ногтями в ладони, словно пытаясь перетянуть боль на себя. Дверь в сенцах скрипнула. Румия выскочила в коридор и, увидев отца, кинулась к нему. — Что случилось? — Папа, вот скажи, ты же взрослый, можешь помочь одной девочке? — Кому? — Айке. — Да что произошло? — Она провалилась в лужу. Папа засмеялся. Румия умоляюще посмотрела на него. — Она испачкала колготки. И теперь мать ее побьет! — Да ну, вряд ли. — Папа! Ты не знаешь, она всегда ее бьет! — Ладно, одевайся. Румия накинула куртку, схватила его за руку, и они пошли к двухэтажке. — Пап, а что ты скажешь? Если будешь ее ругать, Айкина мать еще больше рассердится. — Пусть только попробует! Они зашли в подъезд, постучались в дверь, обитую разноцветной клеенкой. Открыла Айка. Вытаращила глаза. — Мама дома? — прошептала Румия. Та испуганно кивнула. — Здравствуйте! — громко произнес папа, перешагивая порог. Румия сняла сапоги. — Кто там? — раздался голос из спальни. — Это подворовой обход. Я из комиссии. — Из какой комиссии? — Бизада апай вышла с закутанной платком поясницей. — А, это вы, — она поправила волосы. — Из ВПХХХА [89]. Проверяем семьи с детьми. Так, девочка, у тебя жалобы есть? — Нету, — Айка посмотрела на мать. — Хорошо! Если будут, обязательно сообщай. Можем даже лишить родительских прав! — папа грозно посмотрел на Бизаду апай. — Слушайте, если вы из комиссии, почему пособие по утере кормильца задерживают? — опомнилась та, уткнув руки в бока. — Это дело другой комиссии, — веско сказал папа, подняв указательный палец. — Мы по правам детей. — Но мне ее одевать не на что, — голос Бизады апай дрогнул, и у Румии снова заныло под ложечкой. — В Африке дети и вовсе голодают, гражданка. Что вы тут жалуетесь? — папа наклонился и сказал доверительным тоном: — Хорошо, передам вашу просьбу наверх, — он дунул на палец и показал на потолок. — До свидания! — Ой, ауыз тиіңіз! [90] Айка, хлеб с маслом дай! Румия, что ты как чужая? Садись. — При исполнении нельзя, — отчеканил папа, повернулся на каблуках, как военный, и вышел. Румия обулась и побежала за ним. 90. …попробуйте! (У казахов, особенно в поселках, принято угощать каждого, кто зашел в дом.) 89. Придуманная аббревиатура.

Глава 13 Знакомство 1997, Оренбург На вешалке появилось серое пальто, на полу — неразобранная сумка. Судя по шуму воды, кто-то был в ванной. Румия попила чаю, не тронув новое печенье, выложенное на блюдце. Из ванной вышла Наташа с намотанным на голову полотенцем. — Ой, привет! — Привет. — Как ты тут без нас? — Без вас? Прекрасно. — Знаешь… Ты все неправильно поняла, — Наташа села на стул рядом. — Я не выбрасывала мясо. Это Алена. Румия встала, повернулась спиной и начала мыть пиалу. — Можешь не объяснять. — А что ты тогда дуешься? — Ничего, — Румия пошла в большую комнату. На кровати она подложила под спину подушку, открыла учебник и начала читать. В двери повернулся ключ. Войдя, Алена сразу проследовала на кухню, откуда громко сказала: — Наташ, давай чай попьем, я вкуснятины навезла! Румия отправилась к Бибке. Так продолжалось всю осень. В своей комнате Румия только спала и делала домашку, а есть уходила в левое крыло, прихватывая что-нибудь из личных припасов. Вместе с новыми подругами они готовили, играли в карты, отмечали праздники и много смеялись. Дверь в комнате Бибки и Зарины часто была открыта. Вечером, когда по телевизору показывали сериалы, студенты, не стучась, входили, просто кивали и садились на свободное место — на кровать, стул или старый палас на полу. После кино и клипов болтали обо всем на свете: учебе, парнях, как сделать длиннее ресницы, смазывая их касторкой, и во сколько лет лучше выходить замуж. Самая тихая, Василя, говорила мало, ее ценили за умение хорошо готовить. Ольгу, которая училась на отделении географии и биологии на два курса старше Румии, девчонки за глаза называли заучкой. Она рассказывала о минералах и опытах над лягушками с тем же восхищением, как Зарина — о новых нарядах. — Вот вы знаете, что лягушка отдергивает лапку, если сунуть ее в серную кислоту? — начала она как-то за чаем. — Ну, опять! — перебила Зарина, макая хлеб в жижу, оставшуюся от консервов с килькой. — Слушай, можешь аппетит не портить, а? — Зарин, пусть рассказывает, — попросила Бибка. — Я, когда ее слушаю, умнее становлюсь. — Ага, видно, котелок дымится, — ухмыльнулась Зарина. — Фу, сушняк теперь после рыбы, когда чайник закипит? Ольга поправила очки. — Но если положить на зрительные бугры головного мозга соль, лягушка лапу не отдергивает. — Вы ей мозг вскрываете? — спросила Румия, и Ольга собралась объяснять, но Зарина возмутилась: — Это кошмар! Я не понимаю, нафига их мучить? Хорошо, что я пошла на филфак! — Наша преподавательница говорит: в медакадемии крыс режут, они царапаются и кусаются, так что нам повезло, — Ольга отхлебнула чай. — Вас это тоже ждет, как физиология начнется, — подмигнула она Румие. — А как вы их режете? — Скальпелем. Иногда выкручиваем острой палочкой спинной мозг. — Жалко их. Зарина поморщилась. — А еще, говорят, можно проверить, мальчик лягушка или девочка, — сказала Ольга. — Как? — тут заинтересовались все, даже Зарина. — Макаешь ей задние лапки в кислоту. Если передними машет к себе, то самка, а если от себя — самец. Мы над однокурсником Димкой так пошутили. Стоит как-то, задумался, Лерка лапку лягушки в кислоту окунула, а наша Бойко его в этот момент, пух, схватила за плечо! Димка как замахал руками к себе. Мы: а-а-а, все понятно! И давай хохотать!.. На следующий день Румия встретила Ольгу у кабинета физиологии. — Ну что, показать тебе наших лягушек? — спросила та с заговорщическим видом. В кабинете Ольга приподняла крышку с высокого металлического цилиндра с дырочками, похожего на мантоварку. Оглянулась с ухмылкой на Румию: — Боишься? В тот же момент выскочила большая лягушка. — Ай! — вскрикнула Ольга, уронив крышку на пол. Лягушки продолжали выпрыгивать. Все стали визжать, половина группы выбежала из кабинета. — Сейчас нас физиологичка убьет! — прокричал кто-то. Румия захлопнула крышку. — Их всего три убежало, не бойтесь. Наклонившись под парту, она увидела в углу лягушку. Схватила и посадила в цилиндр. Потом вторую. Третью, прежде чем закрыть, погладила по приятно скользкой коже. Эти лягушки были другие, не такие, как в поселке на речке. С длинными лапками, худые и бледные, как городские дети на пляже, по сравнению с загорелыми и крепкими сельскими мальчишками. — Фу-у, — сказал симпатичный парень. — Как тебе не противно! Когда Румия положила последнюю лягушку в цилиндр, ей чуть ли не хлопали. Вечером Ольга рассказала об этом в общаге за чаем. — Ну ты даешь, Румия! Уважуха, — сказала Бибка, пытаясь раскусить жесткую сушку. — Да уж, в тихом омуте черти водятся, — Зарина чокнулась с ней стаканом с чаем. — А у нас что сегодня было! — начала Фарида, Бибкина подруга из медучилища, которая часто приходила к ним в гости. — Мальчишки с зубного отделения практиковались в стоматологии. Врач куда-то смылся, пришла женщина: так и так, зуб полечить надо. А парни у нас здоровые, в белых халатах, она и подумала, что это врачи. Таир, третьекурсник, ей: щас вылечим, все дела! И укол ей всадил. Так-то он уже лечил зубы и знал, что к чему. А она аллергик, прикиньте. У нее лицо вздулось, вся красная стала… Сама не видела, рассказывали. Короче, еле откачали. Говорят, если бы не успели, посадили бы пацанов. — И правильно сделали бы! Ходи к вам потом! — возмутилась Зарина. — Ну ладно, у нас балбесы, Баркова ни одного стиха Ахматовой не знает. Но кому это навредит? А вы же медики! — А еще мы на аборте были! — продолжила Фарида. — Ого, — раздались возгласы. — И?.. — Мальчишкам плохо стало! Мне как самой крепкой дали держать ванночку, но когда туда плюхнули это красное, — она зажмурилась, — меня затошнило. Я не видела, а медсестра сказала, что я шаталась. Ну теперь я точно до свадьбы ни-ни! — Умные люди предохраняются! — усмехнулась Зарина. — Говорят, это тоже не стопроцентно. — Стопроцентного ничего не бывает. — А ты откуда знаешь? — спросила Василя, глядя на нее с подозрением. — «СПИД-Инфо» [91] читать надо! Румия весь разговор рисовала. — А что это у тебя, покажи! — попросила Фарида. Румия подвинула к ней тетрадку, и та начала листать. На страницах в клеточку были нарисованы девушки в разной одежде: современных джинсах и топиках, платьях как у барышень из XIX века, мини-юбках и строгих костюмах. — Ох ты, как классно! Девчонки стали рассматривать рисунки. — Вот эта в плаще на Зарину похожа! А у этой какой прикид! — Ты опять нас удивляешь, Румия! — восхитилась Ольга. — А можешь меня нарисовать? В чем-нибудь таком… необычном. На следующий день Румия вручила ей рисунок, где Ольга была изображена в казахском платье. — Ха, — засмеялась Зарина. — Ты бы ей еще перья на голове намалевала. — А мне нравится, — сказала Ольга. — А сережки какие, смотрите! Я бы такие купила. У вас продаются? Румия кивнула. — А меня нарисуешь? — попросила Бибка. — И меня! — сказала Василя. — Ладно уж, тогда и меня, — позволила Зарина. — Интересно, какой я буду, если покрашусь блондинкой? В начале ноября, получив стипендию, Румия купила на уличном рынке кофточку, перчатки и поехала показать Мадине. — Вкус у тебя проявляется! — одобрила та. — Только чего-то не хватает для лоска… А, сейчас, — она открыла шкаф и достала тонкий бирюзовый шарфик. — Вот, по цвету подходит, — она накинула его на плечи Румии, изящно завязала крупным узлом. — Подчеркивает зеленые глаза! Рассказывай, что там у вас в общежитии? Мальчики нормальные есть? — Ну, несколько. Да я их и не разглядывала. В эту субботу на татарскую дискотеку пойдем. — Ого! Я о такой даже не слышала. Обязательно сходи. Эх, где мои семнадцать лет! И не скромничай слишком, знакомься. Если кто появится, сразу ко мне приводи, я их мигом раскусываю! Парней на дискотеке было много. Вперемежку с зарубежной здесь играла татарская музыка — тогда все бросались в пляс, отбивая ногами быстрый веселый ритм, вставая парами, кругами и как попало, стараясь перетанцевать друг друга. Румия тоже втянулась в эту игру и топала, не жалея каблуков, улыбаясь себе и тем, кто рядом. — Весело тут! — сказала запыхавшаяся Бибка в перерыве. — Ага! — Ольга кивнула и заколола сбившуюся челку. — Не думала, что народные пляски — это так классно. На медленный танец Румию пригласил высокий кудрявый парень. Она растерянно оглянулась на подруг, и те закивали. Парень осторожно взял ее за талию, она замешкалась, не решаясь положить свои руки на его плечи, и почувствовала, как тело стало скованным и неуклюжим. Глаза Румии были на уровне его груди. Он что-то спросил, но из-за музыки она не расслышала, пришлось привстать на носочки. — Как тебя зовут? — повторил он, наклонившись к ее уху. Ее обдало жаром, как из раскрытой духовки. — Румия. — Рания? — Ру-ми-я. — Редкое имя! Ильгам. Он поднял голову, и она задышала. Краем глаза глянула на своих. Бибка с Ольгой у стенки шептались. Зарины не было видно — наверное, с кем-то танцевала. От напряжения заболела правая рука, но Румия боялась ее сдвинуть и сделать что-то не так. Потом играла быстрая музыка, и Ильгам танцевал рядом. Когда возвращались домой в автобусе, Румия села с девчонками. Ильгам встал у окна. Она незаметно его рассматривала, отводя взгляд всякий раз, когда он поворачивал голову. Ильгам был сосредоточен и казался ей слишком взрослым. — Ну, как он тебе? — прошептала Бибка. — Пока не знаю, — Румия пожала плечами. На «Невельской» вошла компания наголо бритых парней в черных куртках. У одного из них в плеере играла музыка, они пританцовывали и смеялись. Парень в накинутом на голову капюшоне пристально посмотрел на Зарину и громко сказал: — А такой у меня еще не было. Поехали с нами! Зарина отвернулась к окну. Румия схватилась за Бибкин рукав. — Хорош, Димон, — хлопнул его по плечу здоровый, с татуировками на шее. — Не приставай к девчонкам. Ильгам подошел ближе, настороженно оглядел парней, как бы оценивая свои силы. Димон вызывающе посмотрел на него. У Румии напряглись колени. — Наша, выходим! — здоровый толкнул друга, и компания двинулась к задней двери. Румия отпустила Бибку. Через несколько остановок, на выходе, Ильгам подал Румие руку, и она представила одобрительный взгляд Мадины. На улице накрапывал дождь. Девчонки, хохоча, шли впереди, Ильгам с Румией немного отстали. Он спросил, где она учится, откуда она и сколько ей лет. О себе сказал, что ему двадцать, местный, работает. Где — не уточнил, а Румия спросить постеснялась. Когда подруги ушли далеко вперед, она ускорила шаг, стараясь не упустить их из виду, и обрадовалась, увидев, что они стоят у крыльца общаги. — Ну, пока! Значит, девятьсот пятая комната? — Ильгам потянулся к щеке Румии губами, и она почувствовала, как ее лицо вспыхивает под мелкими дождевыми каплями. — Пока! — она отстранилась. Он улыбнулся и пожал ей руку. — До завтра! Она взбежала по ступенькам. Сердце стучало так громко, что отдавало в ушах. 91. Популярная в 1990-х газета.

Глава 14 Заживем 1992, поселок П. под Актобе Сочинения Румии по литературе зачитывали перед всем классом. «Какие метафоры!» — восклицала Динара Аманжоловна, ставя в дневник большую пятерку сразу на две клетки, так что следующей оценке приходилось ютиться сбоку. Румия и вправду видела все картинками. Мамино настроение — похожим на легкую ажурную паутинку [92] из козьего пуха, когда папа обнимал ее и называл Айсулушей. Если от папы несло спиртным, ее голос становился острым и металлическим, как игла швейной машинки, пронзающая ткань. А когда он долго не возвращался домой, мама казалась обмякшей и выцветшей, как спрятанная на антресолях старая вязаная кофта, которую жалко выбросить: может, сгодится на пряжу. Мама преподавала литературу в старших классах. Раньше Румия читала ей сочинения вслух, и мама всегда находила, к чему придраться: — Здесь ты не так сформулировала. И не надо в каждое предложение вставлять «потому что»! Ну кто так пишет?! После пятого класса Румия перестала показывать ей свои тексты. Когда-то давно — это осталось только на фотографиях — мама ходила в ярких платьях, распускала длинные волосы, пела песни и смеялась во весь рот. Почему же теперь она носила блеклые блузки, тупоносые туфли-тапки, химию на голове, которая прибавляла ей десять лет, и просила выключать музыку? Румия еще маленькой мечтала красиво одеваться. В садике они с Айкой решили, что, когда вырастут, будут работать в магазине. — Тогда все модные платья сможем взять себе! — говорила Айка. — И игрушки! — добавляла Румия. — Ну зачем нам игрушки, мы же будем взрослыми! Когда мама услышала это, то отчитала их учительским тоном: — Глупышки! Никому не дают вещи бесплатно. — Тогда будем шить наряды сами, как тетя Мадина! — В продавщицы и швеи идут только троечницы! — А разве тетя Мадина была троечницей? — Нет, но она никогда не училась серьезно. Румия после этого захотела в балерины, но маме решила не говорить. Да и где учиться балету в поселке? В школе с мамой лучше было встречаться реже. Спеша в учительскую с журналом под мышкой, она окидывала Румию строгим взглядом и всегда подмечала, что поправить — распустившийся бантик, лямку от школьного фартука, челку, которая лезла в глаза: «Где твои невидимки? Опять потеряла!» А однажды сказала при мальчиках: «Румия, подтяни колготки!» Это был кошмар. В мае в школьном саду зацвела сирень. Из города приехал фотограф в узких джинсах, выстроил шестой класс на ярком весеннем солнце и велел не щуриться. Румия пыталась раскрыть глаза, чтобы не выглядели на снимках щелочками, а они слезились и моргали в самый ненужный момент. Потом их фотографировали по одному, некоторых по двое. За это нужно было платить отдельно. Айка сразу сказала, что у нее денег нет, и пошла искать пятилепестковые цветки в сирени, чтобы загадать желание. Румия представила, что мама снова расстроится или пошлет за деньгами к абике, поэтому сказала классной, что и ей не нужны фотографии. Родители накануне снова ругались. — Зарплату не приносишь, а на курево и водку тратишь! — кричала мама. Папа возмущенно оправдывался: — Я что, виноват?! Везде по стране так! Совхозы и предприятия разваливаются! — Ты ж говорил, Союза не будет, хорошо заживем, — съязвила мама. — Заживем, — уверенно сказал папа. — Просто на это нужно время. — А пока оно придет, чем мы будем кормиться? — Тут Казахстан стал независимым, а ты о таких мелочах. — Хорошо, если это для тебя мелочи, завтра я не приготовлю ужин — и ешь свои новости! Ее голос отдавал горечью, как мышьяк во временной пломбе. Папа махнул рукой и вышел. Поворачивая после школы на свою улицу, Румия услышала шум и увидела большую грузовую машину, как в американских фильмах. Несколько мужчин загоняли в фургон коров и телят. Те горестно мычали, а люди стояли опустив головы. Только баба Нина кричала: — Да что же это такое! За бесценок забрали! — Отойдите, — грубо сказал здоровенный водитель и защелкнул замок на кузове. Машина тронулась, люди, тихо переговариваясь, разбрелись по домам. Вечером в гости зашла мамина бывшая однокурсница, которая теперь жила в Актобе, тетя Гуля. Родители говорили о заразной болезни, из-за которой увезли скот. — Странно все это, — рассуждал папа. — Никаких признаков, раз, проверка, и у всех коров бруцеллез! Уж слишком быстро сработали. Вчера обнаружили, сегодня уже приехали машины из города, скупили скот по дешевке. Где гарантия, что это мясо завтра не будут продавать на колхозке [93]? Я уверен, что это сговор. — Как же людям жить? — воскликнула мама, наливая чай тете Гуле. — Ни денег, ни молока своего, ни мяса! Как хорошо, что мы осенью все поголовье продали. Сено дорогое, держать невыгодно, да и скот часто стал пропадать. — Давайте переведем тему! — сказала тетя Гуля, откусывая пирожное, которое сама же и привезла. — Село умирает. А вот в городе, если есть хватка, не пропадешь! Когда она похвасталась, что таскает из кондитерской муку и сахар, мама охнула: — А если поймают? — Это ты у нас вечная комсомолка, Айсулу! Надо же знать, с кем договариваться! Папа рассказал, как какой-то бизнесмен в соседнем поселке построил завод по производству растительного масла. Там рабочие тоже по ночам воровали бутылки и выбрасывали их за забор. Выходя утром, забирали домой. Однажды вышли — бутылок нет. То же повторилось на следующий день и на третий. На четвертый поймали бабулю, которая увозила масло на тачке. Та сказала, что думала, бутылки падают с неба. Теперь они с ней делятся, чтобы не сдала их директору. Папа с тетей Гулей смеялись, а мама нервничала. Румия знала, что, когда гостья уйдет, мама снова скажет, что он шутит невпопад. Хотя из всех взрослых интересно было слушать как раз папу. — Хочешь, я и тебя к нам устрою, Айсулу? — предложила тетя Гуля. — По крайней мере, всегда с продуктами будете, — она красноречиво посмотрела на стол, где стояли макароны, соленые огурцы, хлеб и вазочка с засохшим печеньем, которое никто не ел: его доставали для гостей, а потом накрывали салфеткой. — Ни за что! — сказала мама. — Я из школы не уйду. — Ну и сиди! — усмехнулась тетя Гуля. — Думаешь, самая умная? Да ты в колхозницу превратилась! Выглядишь старше своих лет, руки смотри какие! И разговариваешь как продавщица. Мама покраснела, заморгала, оглянулась на папу, ища защиты. Он нахмурился, но промолчал. Румия отодвинула чай, пошла к себе и из прихожей показала язык тете Гуле — так, чтобы никто не увидел. В июне папу сократили. В тот день он пришел домой поздно и подвыпившим. — Новая метла метет по-новому, — объявил он, едва выговаривая слова. Румия, не поняв, при чем тут метла, испугалась, что мама снова будет его ругать за неуместные шутки. Но та сидела растерянная. Налила себе кипяток, глотнула, обожглась, вскочила. Посмотрела полными слез глазами на папу: — Что же будет? — Поеду к Гульке, может, пристроит? — Нет! — сказала мама. — Придумаем что-нибудь. Вечером она рассказывала тете Даше: — Гулька-то разведенная и давно положила глаз на моего Ермека. — А тот и рад! — кивнула тетя Даша, грызя печеньку. Румия представила, что она подавилась. Папа теперь часто сидел в гараже с дядей Бериком. Мама посылала Румию следить, чтобы они не пили, и придумывала задания: попросить папу наточить карандаши или приделать ручку на крышку сковородки. Румие же нравилось сидеть рядом и слушать взрослые разговоры. Дядя Берик сыпал идеями каждый день. Предлагал то собирать и сдавать цветмет, то воровать трубы на базе, подкупив сторожа, то возить в Россию муку и менять на сахар. Папа каждое такое предложение встречал скептически. — Так у нас денег же нет. А воровать — не хочу, я в таком пас. — Ну и дурак! — злился дядя Берик. — Вот и сиди соси лапу, а я Газику предложу! Потом не приходи ко мне занимать деньги! Папа посмеивался, зная, что через несколько минут дядя Берик остынет и спросит: — Есть что? В ответ он разводил руками или с довольным видом извлекал из-под старого кресла заначку. Рюмки стояли наготове, прикрытые тряпкой на случай, если нагрянет мама или тетя Даша. Дядя Берик почесывал нос и доставал из больших карманов спецовки кусок хлеба или огурец. Румия шла домой, зная, что сегодня снова будет скандал: как бы папа ни старался все скрыть и, тихо прокравшись в дом, сразу лечь спать, мама все равно учует алкогольный запах. На кухне мама и тетя Даша, охая, обсуждали, что поселок пустеет. Уезжали целыми семьями. Орловы, Федюшкины и Савичевы купили дома в российских деревнях: в городе на их копейки разве что-нибудь путное возьмешь, усмехалась тетя Даша, опустошая вазочку. Шварцы и Беккеры готовили документы в Германию. Каирбековы собирались в Актобе, Байболатовы — под Алма-Ату [94]. — Это кто ж в школе останется? — переживала мама. Говорили, только путейцы получают зарплату живыми деньгами. Мама ругала папу, что он не пошел на железную дорогу, когда ему предлагали. — Ты ведь говорила, что они вечно в мазуте, и хотела, чтобы я работал в конторе, — оправдывался он. В августе в Германию собрался и Санька Шнайдер, который вечно соперничал с Румией в математике: кто первым решал задачу, тому учительница ставила две пятерки. Санька всегда был аккуратно причесан и одет, не в пример другим пацанам в грязных штанах и мятых рубашках. Пару лет назад Айка потащила Румию на Старый Новый год ходить с толпой одноклассников по домам. Когда они с возгласами «Сеем, веем, посеваем!» зашли к родителям Саньки, его отец вместо карамелек, которые обычно раздавали детям, сунул каждому по шоколадной конфете. Мальчишки рассказывали, что семья Саньки справляет католическое Рождество, и заставляли его таскать им запеченные ножки курицы. — А сарай у них какой, знаете? — говорил большеротый Баха. — Можно лежать на полу, как дома. Даже навозом не пахнет! — Гонишь! — смеялись пацаны. — Может, их скот розами кезает [95]? — Да чё вы не верите! — обижался тот. — Вот позовет меня Санька в Германию — будете завидовать. Санька старательно учил немецкий и подтягивался на турнике, чтобы вырасти: кто-то сказал, что в Германии все высокие. Айке он нравился. Она даже выучила несколько фраз по-немецки, и Санька похвалил ее произношение. Но когда он сказал, что никогда не вернется, она обозвала его предателем, подняла из лужи мяч и бросила прямо в него. Санька отряхнул испачканные штаны и обругал ее русским матом. 95. …испражняется (жарг.). 94. Название Алматы до 1993 года. 93. Здесь: колхозный рынок (разг.). 92. Здесь: пуховый платок или палантин ажурной вязки из тонкой пряжи.

Глава 15 Ильгам 1997, Оренбург Ильгам пришел на следующий день вечером. Дверь открыла Наташа и, узнав, к кому гость, удивленно сказала: — Румия, к тебе. Он был в нелепом коротковатом пальто и тонкой трикотажной шапке, обтягивающей крупную голову, с красным от мороза и очень серьезным лицом. Румия накинула куртку и выскользнула на площадку. Еще с обеда она на всякий случай надела лосины и тунику, подаренные Мадиной, подкрасила глаза, потом читала на кровати, стараясь не ждать. После пятой страницы, где у героини книги от волнения вздымалась грудь, лосины показались Румие вызывающими, и она переоделась в джинсы. Теперь она чувствовала себя как начинающая актриса, на которую нацелены десятки камер, а строгий режиссер и зрители оценивают, достаточно ли красиво она стоит, правильным ли взглядом смотрит, ждут от нее выученных фраз, а между тем у нее пропал голос и растеклась тушь. Румия отвернулась, достала из кармана круглое зеркальце, подтерла уголки глаз. Они сели на подоконник и одновременно посмотрели в окно. — Вот, тебе принес, — Ильгам достал из-за пазухи кулек с конфетами и протянул ей. — Спасибо, — она развернула обертку и положила одну конфету в рот. Шоколадная. Может, надо было не сразу? Или наоборот, ему приятно? — Как учеба? — Нормально, скоро зачеты. А твоя работа? — Хорошо. Она поставила кулек между ними, Ильгам тоже взял конфету. В этот момент из двери показалась Алена. — О, Румия, да ты ухажера себе завела, — она ухмыльнулась и пошла к лестнице в роскошном бордовом халате, который надевала, когда хотела произвести впечатление. Конфетка завязла у Румии в зубах. — Будешь чай? — буркнула она Ильгаму. Он кивнул. Вошли в комнату. Ильгам разулся, снял пальто и шапку. На кухне сел на табурет и стал разглядывать картинки на холодильнике. Румия поставила чайник, убрала печенье Алены в шкаф и долила в вазочку свое варенье. Украдкой посмотрела на Ильгама. Он положил руки на стол, потом на колени, и она поняла, что ему тоже неловко. Глянула прямо в его большие телячьи глаза и спросила неожиданно даже для себя: — А у тебя есть абика? — Абика? — он улыбнулся и сразу стал обычным мальчишкой с задорной челкой. — Да! Она такая смешная: все время ворчит и готовит, но на самом деле добрая. — И у меня такая! Посмеялись. Румия налила чаю, он взял стакан. — Что это? — она показала на ранку на его указательном пальце. — На работе ударил, — он внимательно посмотрел на ее руки. — Ты играешь на пианино? Она смутилась и по привычке хотела их спрятать. — Нет. — У тебя пальцы такие тонкие. Не как мои грабли! Он раскрыл ладони, и Румия улыбнулась. Вошла Наташа, неторопливо налила воды, заглянула в холодильник, что-то взяла и вышла. — А пойдем к моим! — предложила Румия Ильгаму, когда он допил чай. — Там веселее. С того вечера так и повелось: после универа она наскоро учила домашку, около семи стучался Ильгам, они шли в левое крыло, пили чай, болтали, смеялись, иногда танцевали. — Городского отхватила! — говорили девчонки. В их глазах Румия как будто сразу выросла. Интересно, что скажет Мадина? — А он приглашал тебя домой? — спросила как-то Бибка. — Нет, да я бы и не пошла, неудобно. — Дура ты, Биб, — закатила глаза Зарина. — Городские сюда так ходят, просто. А женятся они, на ком мамочка скажет. — Ну прям, не придумывай, откуда ты знаешь? Наоборот, у них родители современные. Слушай, Румия, а пусть он друзей приведет, — сказала Бибка. — Тебе-то куда? — фыркнула Зарина. — Настройся уже на колхозника и расслабься. — Ну мало ли, — Бибка поставила руки на талию, выпятив грудь. — Некоторые парни любят полненьких. В следующий раз Ильгам привел Серегу и Алика. Высокий, симпатичный Серега, ко всему прочему играющий на гитаре, покорил всех. Алик был невзрачным, и ему досталась второстепенная роль. — Алик, можешь достать коробку? — Дотащишь сумку? — Там лампочка сгорела, посмотри, а. Алик чинил, точил, заколачивал. Сереге же предлагали самые вкусные сладости, его сажали на стул с мягкой сидушкой и ждали, кого он пригласит танцевать. Наедине с Ильгамом Румия оставалась, только когда они выходили на площадку посидеть на подоконнике. Их первый поцелуй случился скомканным и быстрым, как полусон-полуявь, в котором взлетаешь, а потом падаешь и внезапно вздрагиваешь. Прошло недели две, и она научилась нежно отвечать на прикосновения мягких губ, а в больших руках чувствовала себя невесомой. Режиссер и зрители в ее голове исчезли. Если слышались чьи-то шаги, Ильгам брал ее за руку, и они сбегали по лестнице вниз, на третий или второй этаж, заворачивали в тихие и темные коридоры и целовались до боли в губах. Чужим можно было находиться в общаге только до одиннадцати, пока вахтерша не закрывала железную дверь на засов. Иногда, впрочем, шоколадка и ясные голубые глаза Сереги помогали продлить пребывание на час или два. Когда Румия шла к себе, то еще долго ощущала запах Ильгама на своей коже и привкус его любимой вишневой жвачки.

Глава 16 Пальто 1993, поселок П. под Актобе Заведующая столовой пахла пирожками с капустой. Куртка отца Юрки из восьмого класса, шофера, — выхлопными газами и куревом. Румие хотелось на улицу — там хоть холодно, зато свежий воздух. В тот день мама не смогла уйти пораньше с работы, поэтому послала ее и сказала ждать знака от продавщицы тети Сони. В промтоварный магазин, обычно полупустой, набралось человек двадцать — и все делали вид, что оказались тут случайно. Товаровед Тамара Петровна обсуждала обмен рублей на тенге с соседкой Румии, Камшат апай. — Представляете, Аня наша делала свадьбу сыну аккурат в ноябре. А тут за ночь все поменялось. Хорошо, заранее все купила. На свадьбу принесли кто по три тенге, кто по пять, самый крутой подарил пятьдесят! — И кто это? — с придыханием спросила Камшат апай. — Директор автоцентра, — важно ответила Тамара Петровна и поправила норковую шапку. — Столько сейчас коляска стоит, — сообщила Камшат апай. — Дети хотели купить, да куда там. — А мы летом за триста тысяч рублей внуку брали, — вздохнула Тамара Петровна. — Сколько еще на книжке сгорело! Зоотехник дядя Кайрат в огромных серых валенках с галошами переминался с ноги на ногу, точно хотел в туалет. Маленькая баба Паша, которая нанималась белить стены, вынырнула между чьими-то подмышками, прищуриваясь, точь-в-точь как старуха Шапокляк. На прилавке стояли тазы, желтый эмалированный чайник и перевернутые вверх дном блестящие ведра из нержавейки. Румия посмотрела на грязный, мокрый от растаявшего снега пол. От шума и духоты стала болеть голова. Читать бы дома книжку. Очередь зажужжала сильнее, и с обратной стороны прилавка появилась тетя Соня. Она отыскала глазами Румию, многозначительно приподняла веки, густо намазанные фиолетовыми тенями. Румия стала протискиваться между широкой завстоловой и прокуренным отцом Юрки. Вся толпа пододвинулась вместе с ней. Тетя Соня достала пухлыми ручками большой бумажный сверток, вытащила из него что-то темно-зеленое и кинула на прилавок как раз в тот момент, когда Румия оказалась рядом. Одновременно вещь схватила Камшат апай. — Я первая! — закричала она, сердясь как утка, которая защищает утят. Румия ослабила пальцы. — Первая она! — вступилась тетя Соня. Хотелось убежать или провалиться сквозь замызганный бетонный пол. — Отойдите! — прикрикнул на Камшат апай второй продавец. И приказал Румие: — Рассчитывайся. Она протянула деньги, завернутые в тетрадный листок. — У нее все приготовлено! — возмутилась Камшат апай, крутя головой по сторонам и ища поддержки. — Сговорились! В это время продавцы выбросили новый товар, и толпа ринулась хватать вещи. Голос Камшат апай утонул в общем гаме. Кто-то больно толкнул Румию в бок. Обнимая добычу, она пролезла к выходу. На улице развернула то, что ей дали. Это было пальто с модными рукавами-фонариками. Пощупала: толстое. По воротнику тонкий черный мех: приятно пахнет новым и щекочет. — Продай мне! — возникла сбоку Камшат апай. Пока Румия замешкалась, она выдернула из ее рук пальто и начала рассматривать. — Богато смотрится! Мне в самый раз. — Можно? — потянула пальто Румия. — Мама сказала принести домой. — Вот! Я же знала, что они сговорились! Зачем малявке такое взрослое? Сколько тебе сейчас? — Тринадцать. — Ну вот! Хоть ты ростом с меня, оно женское, понимаешь? У тебя ж кожа да кости! Да и маме твоей велико будет. — Я не знаю. Поговорите с ней. Из магазина пыхтя вышел дядя Кайрат с каким-то баулом, и Камшат апай кинула пальто Румие в руки. — Да подавитесь! Они пошли по заледеневшей дороге. Широкими шагами — дядя Кайрат, за ним — Румия с пальто, следом — Камшат апай. — Ничего не дают честным людям! А еще ведь учительница, наших детей воспитывает! Румие хотелось бросить пальто на снег. Когда поравнялись с их домом, Камшат апай плюнула и, сказав с особенным смаком: «Наглая молодежь!», похрустела по снегу к своей калитке. Дома Румия бросила пальто на диван. Вскоре с работы пришла мама. Увидев его, обрадовалась: — Взяла? Молодец! Ну-ка давай примерим. Румия надела пальто, застегнула тугие пуговицы и мрачно посмотрела на себя в зеркало. — Плечи какие-то слишком большие, что ли. — Да ты что, как раз! — воскликнула мама. — Мода сейчас такая. — Бабское какое-то. Я в нем толстая, как Камшат апай. Может, отдадим ей? — Не выдумывай! Я тут не знаю, во что тебя одеть, растешь как на дрожжах! Спасибо тете Соне, выручила, предупредила, и я сразу деньги заняла. Румия тоскливо смотрела на свое отражение. Пальто казалось жестким и некрасивым, а сама она — неуклюжей теткой. — Может, спросим папу? Но мама поставила точку: — Ты будешь ходить в этом пальто, ясно?! — Нет! И больше никогда не пойду в магазин! Румия ушла в свою комнату и громко хлопнула дверью.

Глава 17 Праздники 1997–1998, Оренбург На Новый год общага наполовину опустела — многие разъехались по домам, в том числе и Алена с Наташей. Тише в коридорах не стало, даже наоборот: студенты носились по этажам с кастрюлями, мишурой, магнитофонными кассетами, удлинителями, шуршали пакетами, гремели бутылками. Праздник Румия готовилась встречать в левом крыле. Ильгам, Серега и Алик — тоже. Они задобрили коробкой конфет бабу Зину, чтобы та не выгнала их до боя курантов, помогли поставить облезлую искусственную елку, отремонтировали табурет и принесли селедку, водку и мандарины. Часть Зарина запрятала в шкаф, чтобы не съели до застолья. Шер с Сашкой раздобыли еловые ветки, поставили в трехлитровую банку на подоконнике кухни. Тридцать первого декабря девчонки сварили свеклу, морковку, картошку и яйца. Мясо благоухало в кастрюле на весь этаж: наконец сгодился остаток конины. Ольга и Сашка ее никогда не пробовали, но это их не смущало. Бибка накатала жайму. У Румии тесто прилипло к скалке и пальцам, поэтому она решила резать овощи. К вечеру были готовы мясо, винегрет, селедка под шубой. Раскатанные круги теста сушились на газетах, разложенных по кроватям. Ольга испекла треугольные печенья на пупырчатой сковороде. Василя сделала курник с картошкой. Сашка занял денег и купил в ларьке «Росинку» [96] в пакетиках на случай, если не хватит обычной водки. Зарина вытащила из-под кровати ядовито-зеленый ликер, объявив, что это только для девушек. Каждая надела свой лучший наряд. Зарина — мини-юбку и полупрозрачную черную блузку, Бибка — платье-халат с большими маками, делавшими ее фигуру еще крупнее. Румия щеголяла в новом длинном платье бордового цвета с разрезом сбоку, которое по ее рисунку сшила Мадина. Ильгам странно поглядывал на Румию. — Что-то не так? — обеспокоенно спросила она. — Нет, ты красавица! Зарина закатила глаза: — Ой, хватит тут ворковать, голубки, вы не одни! Ильгам улыбнулся. Румия весело переглянулась с Бибкой. В десять тридцать сели за сдвинутые столы, чокнулись кружками, выпили по глотку. Ликер пах шампунем и оказался приторно-сладким. Бибка с Зариной разбавили его водкой, остальные девчонки — водой. После второго глотка Румия ощутила, как тепло разлилось по груди и ногам. Голова поплыла, стало легко и весело. Она что-то тараторила, громко смеялась, тащила всех танцевать. Потом вместе ходили по этажам, заглядывали в другие комнаты, поздравляли друг друга, снова ели, спустились на вахту, поводили хоровод вокруг елки. Румия не помнила, в какой момент они с Ильгамом оказались в ее комнате. Все закружилось, и очнулась она уже в туалете. С трудом умылась, намочила волосы и руки, чтобы стало легче. Попыталась полотенцем вытереть потекшую тушь, но только размазала еще больше. Выдавила в рот зубную пасту, прополоскала, но противный вкус не уходил. Ильгам уснул на ее кровати, она, пошатываясь, добралась до Таниной и улеглась там. Утром еле открыла глаза. Было тяжко и мутно. Память выхватывала обрывки вчерашнего вечера, кое-что проматывая в ускоренном режиме. Затошнило. Румия встала и пошла в туалет. Платье в месте разреза чуть порвалось. Румия внимательно рассмотрела капроновые колготки: она никогда не ходила на людях с голыми ногами, скрывая свои шрамы. Вся одежда была на ней, и она успокоилась. Чистила зубы вдвое дольше, чем обычно, пытаясь убрать неприятный запах. Когда вошла в комнату, Ильгам сидел на кровати в помятых штанах и рубашке. — Привет, — пробормотали оба, смущаясь, будто увидели друг друга в первый раз. Ильгам встал и, поправив штаны, побрел в ванную. Румия быстро переоделась в лосины с футболкой и пошла ставить чайник. — Яичницу будешь? — спросила, когда Ильгам сел за кухонный стол. — Да не, неохота пока. Голова гудит. А ты как, полегче? — Угу, — она налила чай. — Больше никогда не буду пробовать этот дурацкий ликер. Отпив глоток, он улыбнулся. — А ты прикольная, когда выпьешь. — Я плохо помню, что было. — Да ничего страшного. Просто говорила, что мы поженимся. — Что-о-о-о? Не обманывай! — Да шучу. Но хорошо, что я успел довести тебя до туалета. Она закрыла лицо руками: — Позорище! — Да ладно, у всех бывает. Он встал и поцеловал ее в щеку. — Я домой. Мама, наверное, волнуется: обещал позвонить, а на вахте вчера кто-то сломал телефон. — Хорошо. Придешь вечером? — Я разве не говорил, что мы уезжаем в Казань на две недели? — Ай, точно! А потом я на каникулы… — М-да, надеюсь, успею приехать тебя проводить. Он налил в бокал воду из крана и махом выпил. У зеркала пригладил волосы. Чмокнул ее в лоб. — Блин, надо еще в то крыло, пуховик там оставил. У открытой двери Румия заглянула ему в глаза: — Я была ужасная, да? — Не-не, все нормально. — Терпеть не могу эту водку. — Ну ты же не водку пила. Не переживай. Поспи. Удачи тебе с экзаменами! С нижнего этажа раздался смех и грохот, будто кто-то упал. Проводив Ильгама, Румия легла. Комната закружилась, снова стало тошнить. И как папа постоянно пьет? Представился строгий абикин взгляд. Нет, больше ни капли, мелькнула последняя мысль, и она заснула. 96. Водка, выпускавшаяся в полиэтиленовых пакетах объемом 0,25 мл в 1990-е годы.

Глава 18 Увольнение 1994, поселок П. под Актобе Маме не выдавали зарплату уже несколько месяцев. Купить в местном магазине можно было только хлеб и кильку в томатном соусе. Продукты брали на абикину пенсию, и мама скрупулезно записывала, чтó взяла у нее в долг, обещая отдать, когда все наладится. В поселке начались перебои со светом. Нужно было не пропустить те два-три часа, когда включали электричество, и успеть постирать и погладить вещи. Какое-то время папа работал на стройке, пока она не закрылась. Зарплату дали цементом, который он обменял на ящик водки. Мама вовремя перехватила водку, на десять бутылок взяла у алкашей ворованную муку, остальную половину припрятала. Когда она жаловалась, абика говорила: — Грех плакать, Айсулу. Войны нет, с голоду не умираем. Пенсию дают, и то хорошо! Румия же радовалась, что папа теперь часто рядом. Они ходили на речку, решали вместе задачи, смотрели на звезды. — Представляешь, Румчик, звезда давно умерла, а мы до сих пор видим, как она светит. — Как это, пап? — А вот так! Расстояния в космосе огромные! Между прочим, нашего Ерсаина чуть не назвали Гагариным, потому что родился в 1961 году. — Но это же фамилия! — В ауле нескольких мальчишек так назвали. У наших родственников были двойняшки Марс и Венера, вот и ата говорил: может, мой сын тоже космонавтом будет. Когда папа выпивал, мама кричала и обзывала его алкашом. Он обиженно что-то бурчал и засыпал на диване в зале. Про Ерсаина дошли новости, что он переехал с семьей в райцентр и там тоже запил. — Немудрено! — сказал философски папа. — У него же десять тысяч советских рублей под матрасом пропало! Превратились в копейки! Кто их вернет? Государство? Фигушки. Абика испуганно посмотрела на него. — Ермек, нельзя: услышит кто, донесет. — Апа, сейчас же другое время! Перестройка, гласность, говори что хочу! Воруй, отбирай, не плати зарплату! — Астапыралла [97], — прошептала абика. — Хорошо, Салтанат пысық [98], печет на заказ. — А куда ей деваться? — вступила мама. — Шестеро детей. Если такой безответственный муж, хочешь не хочешь, надо выкручиваться. Я видела, как дети младше нашей Румии зарабатывают мойкой машин. Не дай Бог! — Зато не воруют, — развел руками папа. В этот вечер он, как обычно, слушал новости у телевизора — изображение давно пропало, а ремонтировать было не на что. Абика, приготовив гороховый суп, дожидалась маму, чтобы узнать, как дела, и уйти в свой дом. Румия вымыла пол — мама ее за это всегда хвалила, но сегодня она молча села за стол и долго глядела в одну точку. — Айсулу, не болды? [99] — спросила абика. — Сказали ехать на курсы в Актобе. — Ну съезди, я за домом присмотрю. — Мам, на два месяца, и денег не дадут! Жилье и кормиться за свой счет. На что? — У меня пенсия… — Мы и так тебе задолжали на год вперед! Мне уже стыдно! — Дочка, ну время такое, ничего, отдадите потом. — Нет, я больше не могу! — мама порывисто встала, вошла в зал, где сидел папа, и крикнула: — Все, Ермек, я увольняюсь! Папа посмотрел на нее и снова уткнулся в погасший экран. — Ты слышал? — Да, что кричишь? — раздраженно ответил он. — И тебе все равно?! Румия подбежала к маме, потом к папе, села рядом, держась за его руку. По телевизору вещали о новых стройках и перспективах. — Хорошо, Айсулу, что ты от меня хочешь? — сказал папа. — Я хочу, чтобы ты встал с дивана и что-нибудь сделал! — мама подскочила к телевизору и вырвала из розетки провод. Румия услышала, как абика вышла из дома, тихо закрыв дверь. Мама махнула рукой, пошла в спальню, и оттуда раздались рыдания. Папа виновато глянул на Румию и погладил по голове: — Прости, доча. Маме сейчас трудно. Нам всем тяжело. — Пап, ну успокой ее, обними. Он вздохнул, встал и снова включил телевизор. 98. …шустрая. 97. Выражение удивления или испуга. 99. …что случилось?

Глава 19 Каникулы 1998, поселок П. под Актобе Все следующие дни Румия провела с учебниками ботаники и неорганической химии: зубрила термины и формулы, решала задачи, вычеркивала вопросы, которые хорошо знала. Наташа, приехав, тоже зарылась в тетрадки. Алена под музыку строчила мелким почерком шпаргалки — сложенные гармошкой бумажные квадратики. — Наташ, как думаешь, я нравлюсь Константину Ивановичу? — спросила она, подкрашиваясь перед зеркалом. — То хвалит меня, то придирается. Надену-ка на экзамен юбку покороче. Хотя в длинной у меня карманы большие, там шпоры проще прятать. — Лучше учи нормально, — Наташа не подняла головы от книжки. — В мою красивую голову уже ничего не лезет, — притворно-жалобным тоном сказала Алена. — Ну, насчет него я сильно не беспокоюсь. А вот с оргхимом [100] что делать, ума не приложу. Там же эта, — Алена сморщила лицо и сгорбилась, передразнивая преподавательницу. — У нее, наоборот, чем страшнее выглядишь, тем лучше. Но как мою красоту спрятать? — Слушай, выключи магнитофон. Мешает, — Наташа отвернулась. — А мне помогает! — фыркнула Алена и демонстративно убавила звук, но самую малость. Румия заткнула уши и стала повторять параграф. Иногда казалось, что мозги уже не работают, и она свешивалась с кровати вниз головой, пытаясь запомнить то, что давалось с трудом. Наутро перед экзаменом голова словно пустела, но странным образом за студенческой партой все вспоминалось и изливалось на бумагу таким потоком, что преподаватели прерывали ее, ставя «отл.». Она по несколько раз заглядывала в синюю зачетку и рассматривала оценки. В груди теплой струйкой растекалась гордость. — Сеитова, ты чё, в натуре все на пятерки сдала? — удивлялся Вовка-матершинник. Он ходил по универу, громыхая железными набойками, и хвастал, что у него не скользит обувь. — Деревенщина! — шептались, глядя на него, городские девчонки. Раньше все они смотрели на Румию как на пустое место, но теперь то и дело задавали вопросы по билетам и просили объяснить сложные темы. — И зачем ты им все говоришь? — психовала Бота. — Все равно они нас за людей не считают. Румие неожиданно понравилась новая роль, где ее внимательно слушали, и она впервые задумалась, что профессия учителя, возможно, ей даже подходит. Да и темы усваивались лучше, если их пересказывать. Как приговаривала в школе учительница физики: «Так хорошо объяснила, что сама поняла». В день последнего экзамена, по ботанике, Румию встречала Мадина. Они заранее договорились ехать на автовокзал прямо из универа. Румия с утра притащила с собой сумку с одеждой и подарками для абики с папой и поставила ее у кабинета рядом с баулами приезжих однокурсников, которые, как и она, собирались после экзаменов сразу домой. — Ну как? — Мадина обдала ее цветочным ароматом духов, когда Румия вышла. — Пятерка! Митохондрии попались. Вчера, как знала, их повторила. — Умничка! Я уже и не помню, что это такое. Они взяли сумку за лямки с обеих сторон и пошли на остановку. Было не очень морозно, шел легкий снег. Вокруг автовокзала толпился народ. Люди подходили к месту ожидания с табличкой «Актобе», иногда переспрашивали, вовремя ли будет рейс. Мадина в красивом синем пальто, которое делало ее фигуру еще изящнее, рассказывала Румие о романе с военным: — Тебе надо его увидеть, чтобы понять, как должен выглядеть настоящий мужчина! Какая у него выправка, плечи… Когда он ходит, все на него оборачиваются. И на меня, конечно, тоже! Какая мы пара!.. Румия рассеянно кивала и вертела головой по сторонам, ожидая увидеть Ильгама. Он должен был приехать сегодня утром, и она передала через Алика записку, что уезжает в три. Один раз спутала с ним высокого парня, и у нее екнуло сердце, когда представила, что познакомит его с Мадиной. У него ведь тоже плечи и осанка что надо! В кармашек въехал большой «Икарус». К автобусу сквозь толпу пробилась женщина с листком, стала отмечать билеты и по очереди пропускать пассажиров на их места. Румия с Мадиной сели спереди, поставили сумки под ноги. Румия стала смотреть в окно. Ильгама не было. Кассирша обошла салон, опять всех пересчитала, отметила что-то в списке и, пожелав счастливого пути, вышла. Автобус наконец тронулся. Завернув за угол, он остановился возле кучки людей. Несколько человек зашли в салон и поехали стоя. — Безбилетники, — прошептала Мадина. — Заплатят в карман водителю. Она говорила что-то еще, но Румия не слушала. Уставшая от экзаменов и бессонных ночей, она быстро заснула. К вечеру прибыли в Актобе и успели на последний автобус в поселок. В салоне Румия со всеми здоровалась и каждому хотела сказать: я еду домой, к абике и папе! Но, кроме Камшат апай, никто не обратил на нее внимания. Та окинула взглядом пальто Мадины и на приветствие Румии громко сказала: — Папка твой совсем не просыхает! Румия втянула голову в плечи. — Эй, эй, потише на поворотах! — прикрикнула Мадина. — Твой, что ли, ангел? — А ты моего не трогай! — разозлилась Камшат апай. — Городская ш… ш… прошмандовка! Румия схватила Мадину за рукав, испугавшись, что та вцепится соседке в горло. — Ха! — сказала Мадина. — Завидуй молча! И вздернула подбородок, став еще выше и красивее. Камшат апай, бормоча ругательства и расталкивая пассажиров, перешла в другой конец салона. За окнами горели огни. Многоэтажные дома быстро кончились, начался частный сектор. Автобус ехал медленно, иногда резко тормозил. Крупная женщина, которая работала в школьной столовой и везла какие-то коробки, на каждой кочке смешно ойкала тонким голосом. Понизу дуло. Румия пошевелила пальцами ног, пытаясь их согреть, потом расстегнула сапоги и потерла ступни. — Что там у тебя? — спросила Мадина. — Ноги мерзнут. — Я еще в универе увидела, какие у тебя тонкие сапожки! Сказала б раньше, я бы свои отдала. Наконец стали подъезжать к поселку, и Румия в нетерпении заерзала на сиденье. Когда автобус остановился, она схватила сумку и встала в проходе. — Да куда торопишься, пусть все выйдут, а мы в конце, спокойненько! — сказала Мадина. Но ждать Румия не могла. На улице было морозно. Луна весело сопровождала их по пути, а перед домом деликатно замерла, позволяя рассмотреть треугольник крыши, дымящую трубу, светящиеся квадраты окон. Румия дернула калитку, и тут же послышался лай Жолбарыса. Почти в то же мгновение открылась дверь веранды — абика будто стояла за ней и ждала. Румия кинулась к ней, поцеловала в мягкие щеки. Дома абика не отходила от нее, гладила по спине, волосам, точно желая убедиться, что та цела и невредима. Потом спохватилась, побежала разогревать котлеты с картошкой. Долго пили чай. Румия рассказывала про экзамены, абика приговаривала: — Как похудела! Перед сном Румия ворочалась, вспоминая Ильгама и их последнюю встречу. Наверное, он опоздал или Алик не успел передать записку. Подошла абика, поправила одеяло, и Румия впервые за долгое время почувствовала себя маленькой беззаботной девочкой. Папа пришел на следующий день к обеду. Небритый, со впавшими щеками, в куртке с незастегивающейся молнией. — Румчик, дай на тебя погляжу! — он рассмотрел дочь со всех сторон и как-то неловко, по-стариковски, смахнул слезу. — Э-эх, — только и сказала Мадина. Абика налила суп-лапшу, дала ломоть свежеиспеченного хлеба. Папа ел торопливо, Румие стало его ужасно жалко. — А где ты живешь? В нашем доме? — Нет, я у Светы, — папа потянулся к куриной ножке и несмело посмотрел на абику. Та с готовностью пододвинула тарелку с мясом. — Тоже алкашка? — не удержалась Мадина. — Ну что ты так некультурно при детях! Она хорошая. — Видно по тебе! При Айсулу ты хоть и пил, но так не опускался! Погляди на себя! — Все, все, Мадин, давай не будем, Румчик же приехала, зачем портить настроение. — Ох, Ермек, цены бы тебе не было, если б не пил! — Так забери меня в город, — засмеялся папа. Румия увидела, что у него нет зуба слева. Жалость снова кольнула в груди. — Завтра на день рождения ко мне придешь? — спросила она. — Ну конечно, Румчик! Я и подарок приготовил. Да-да, — папа повернулся к Мадине. — Думаешь, я плохой отец? Я свою дочь больше жизни люблю! На день рождения папа пришел чисто выбритый, с коробкой — и торжественно достал зимние сапоги. — Вот, тридцать седьмого размера! — Ты их не стащил? — удивилась Мадина. — Гляди-ка, кожаные, с натуральным мехом! — Дали за работу, — с гордостью сказал папа. — Я их сразу спрятал. Он снял куртку и оказался в свежей рубашке. Румия порывисто обняла его. — Какой ты красивый, папа! Стол был готов: салатницы с оливье, соленья, вишневый компот в стеклянном графине. На улице хлопнула калитка, затем дверь веранды и, наконец, дверь в дом. Все повернули головы, ожидая, кто войдет. — Гостей не ждете? — раздался звонкий голос. — Айка! — вскочила Румия. В коридоре Айка стряхнула снег с длинного пуховика и вязаной шапки, и Румия расцеловала ее в холодные щеки. — А я думала, неужели ты пропустишь день рождения! — обнялась с ней Мадина. Абика указала на стул рядом и укоризненно покачала головой: — Қызым [101], совсем забыла про нас! Сколько уже не была? — Аби, я в этом месяце из-за буранов не приезжала! — Наша Снегурочка! — сказал папа, тряся ее за руку. — Замуж не выскочила там в городе? — Да что-то прынцы меня шугаются, — ответила Айка, и все рассмеялись. Мадина внесла дымящиеся манты на большом плоском блюде. — Хотела бешбармак сделать, Мадина айтты, жоқ [102], давай манты, — стала оправдываться абика. Румия обняла ее: — М-м-м, мои любимые. Абика потрепала ее по плечу: — Же, жаным, же! [103] Совсем похудела! И строго выговорила Мадине: — Ермеку почему последнему накладываешь? Он же мужчина! — Ох, мамка, за всеми бдит! — вывернулась Мадина и подмигнула папе. — Переживает за тебя до сих пор! А за меня — нет. — Қой! [104] — замахала руками абика. — За всех переживаю, аж сердце болит. За Румию больше всех, конечно. Алла бақ берсін! [105] — Ладно, ладно, шучу я, — Мадина встала и подняла бокал с компотом. — Румия, дорогая, с днем рождения! На следующий день Мадина ушла навестить одноклассницу, а Румия осталась с абикой, засевшей шить корпе из бархата. Когда нить кончалась, абика протягивала иголку Румие, чтобы вдеть новую. Та была задумчивой и слушала абику рассеянно. Снова думала об Ильгаме: ну почему она не оставила ему домашний адрес? Сейчас бы прислал письмо, и все стало ясно. Или не прислал, и тогда было бы еще грустнее. — Как хорошо, что ты дома, — сказала абика, прикладывая синий отрез к красному, и Румия решительно тряхнула головой, пытаясь отбросить тягостные мысли. — Я сегодня первый раз с осени не просыпалась всю ночь. А то лягу и думаю: как там Румия, не iстеп жатыр екен? [106] Вдруг кто-нибудь обижает, а мы так далеко, — она внимательно посмотрела на Румию, и та улыбнулась, чтобы ее успокоить. — Все хорошо! У меня там подруги, мы даже бешбармак на Новый год делали! — Жақсы, — абика взяла квадрат оранжевой ткани. — Этот больше подходит, да? Румия кивнула. — Мы с папой хотели, чтобы ты училась в Актобе, как Айка. Близко, домой бы чаще ездила. Но Мадина уговорила, мол, в Оренбурге лучше. Как я потом жалела! Румия рассматривала лицо с маленьким острым носом, морщинки, ставшие резче, высокий лоб. Седые волосы абика прятала под платок; сегодня надела тот, что привезла Мадина, — зеленый, с блестящими вставками люрекса. Тонкие пальцы проворно всаживали иглу в ткань и вытаскивали с другой стороны. — Мама мечтала, чтобы ты училась в Казани, — она прошептала что-то по-арабски. — Там, говорят, красиво: мечети, дворцы, большая река. — А меня всегда спрашивают, не татарка ли я. Абика улыбнулась. — Да, ты на мою маму похожа. У нее тоже были зеленые глаза и веснушки. — А кем ты себя считаешь: казашкой или татаркой? Абика намочила палец слюной, сделала узелок, отрезала нитку и снова подала иголку. — Я и казашка, я и татарка, и по-русски вот говорю. — А почему называешь себя по-татарски, абикой? Румия вдела нить подлиннее. Абика сморщила нос, просовывая иглу. — Когда ты родилась, твой папа плакал и говорил, что ты похожа на его маму, а она так и не стала аже. Ну, не знаю, может, это водка плакала. А у меня так сердце защемило. Без отца ведь ребенок полусирота, а без матери сирота, — у абики блеснули слезы, а Румия стала наматывать нитку на палец, пока он не побелел. — И я тогда сказала, пусть я буду абика. Уступила ей место. — Кому? — не поняла Румия. — Родной твоей аже. — А ты не родная? — У казахов родной считается бабушка со стороны отца. — Странно. — Ну, раньше так было: дочка в доме гость, вышла замуж — и, может быть, никогда ее не увидишь. А дети сына всегда рядом. В общем, тогда я решила так. Абика посмотрела на недоделанное корпе, оценила и вроде осталась довольна. — Папа твой добрый, просто слабый. Мужчины, они такие — с виду сильные, а трудностей не выдерживают. А женщина вытерпит все; казахи говорят, әйелдің қырық жаны бар — у женщины сорок душ. Ладно, заболталась я, давай тесто на бауырсаки поставим. Абика легко для ее возраста встала, свернула ткани, сложила в сундук, иголку с нитками убрала в резную шкатулку, и они пошли в кухню. 106. …что делает? 105. Пусть Аллах дарует счастье! 104. Перестань! 103. Ешь, душа моя, ешь! 102. …нет… 101. Дочка… 100. Органическая химия.

Глава 20 Ларек 1994, поселок П. под Актобе Несколько дней после ссоры мама обычно молчала, всем своим видом показывая, что не замечает папу. Он мог хмуриться самое большее день, потом делал попытки помириться — но не признавал себя виновным, а наворачивал возле мамы круги, ловил ее взгляд, шутил, говорил комплименты. Его уловки срабатывали: мама начинала смеяться, и всем становилось легче. Иногда, впрочем, она высказывала ему обиды, и если папа выслушивал их молча, то всё заканчивалось вкусным семейным ужином. Когда он не соглашался и психовал, мама злилась, бросала в него вещи и запиралась в комнате. В этот раз было не так. Прошел целый месяц после увольнения, а мама все еще ходила потерянная. Не обращала внимания ни на папу, ни на абикино ворчание, ни на Румию, которая постоянно садилась рядом, не решаясь обняться или заговорить. Утром мама долго спала, хотя раньше даже в отпуске вставала рано. Она так же стирала, готовила, но звала к столу только Румию. Папа заходил в кухню после них, накладывал себе еду и сиротливо ел в одиночестве. Если в доме была абика, она ругалась и не садилась есть раньше папы. — Накорми мужчину, а потом всех остальных! — говорила она. Мама отворачивалась и уходила в спальню читать. В начале июля приехала тетя Мадина в светло-розовом платье, босоножках и шляпе с большими полями. Румия прижалась к ней, папа отвесил театральный поклон. — Сеитовы! — воскликнула тетя Мадина после объятий. — А почему у всех такие похоронные лица? Абика с мамой переглянулись и стали суетиться на кухне. Они как знали, что Мадина приедет. С утра зарезали курицу, обсмолили ее на огне. Мясо уже сварилось, и мама положила его в большую плоскую посудину. Налила в глубокие тарелки борщ. Папа сел рядом с мамой. Она отодвинулась и стала рассказывать об увольнении, о нехватке денег и что думает ехать в город работать в пекарне. Папа ел быстро, точно хотел скорее встать и уйти. Абика взяла куриный пупок и стала есть его с таким удовольствием на лице, словно это была самая сладкая конфета. Румия похлебала борщ, сняла с куриного крылышка кожу, отложила и стала есть белое мясо. Тетя Мадина изящно зачерпывала суп ложкой, а глядя на то, как она ест соленую капусту, можно было подумать, что она на приеме у английской королевы пробует устриц. Выслушав жалобы, она отложила вилку и выдала: — Я знаю, что вам делать! Мама скептически поджала губы. Тетя Мадина обвела всех торжествующим взглядом, выждала и подняла указательный палец: — Вы откроете ларек! Папа закашлялся, подавившись. Мама горько усмехнулась. Абика испуганно взяла полотенце и вытерла лоб. Румия замерла, стараясь не пропустить ни слова. — Да-да, и не смотрите на меня такими глазами! Я вчера заезжала к подруге в Актобе. Ну помните, Лейла, азербайджанка? Папа кивнул. — Ну и вот, — тетя Мадина промокнула кухонным полотенцем уголки губ. — Они с братьями поставили ларек возле дома. Продают жвачки, шоколадки, всякую мелочь. Ну и спиртное, конечно, — на этих словах абика недовольно цокнула языком, но тетя Мадина зыркнула на нее строго, и та отвела взгляд. — В общем, прикиньте сами, прибыль в летний сезон — сорок тысяч тенге в месяц! — Ого! — папа почесал затылок. — Сорок! — повторила тетя Мадина, не дождавшись реакции мамы. — Сколько сейчас зарплата у людей: две тысячи? А они каждому продавцу столько платят. — Ой, Мадина, мы никогда не торговали. Начнется: то налоговая, то СЭС. А вдруг кто отравится, не дай Бог? — очнулась от транса мама. Папа стал крутить на запястье часы: — Дай ей договорить, Айсулу! Мама гневно посмотрела на него и стала убирать пустые тарелки. — За деньги все можно решить, — тетя Мадина расправила платье и села поудобнее. — Сколько нужно, чтобы открыть? — поинтересовался папа. — Ну, ларек ты сам из чего-нибудь сколотишь. На товар, говорят, тыщ десять надо для начала. — Мама на этих словах охнула. — Продавцов пока можете не нанимать, сами постоите. Я вам говорю, идея верная! Ну а что, лапу сосать? И дом у вас удачно стоит, вдоль дороги, с остановки выходишь — вот он! — Да ты что, Мадин, откуда у нас десять тысяч? — наконец вставила мама. — Мотороллер продам, — папа встал и сделал два шага до стены, затем обратно. Румия обрадовалась, услышав, как его голос стал решительным и деловым, как раньше. — Железяки найдем, и сварщик есть. — Вот это разговор! — восхитилась тетя Мадина. — Мужик! Тысячи две от себя добавлю. Мама хотела что-то возразить, но абика удержала ее, схватив за руку. — А где покупать товар? — спросил папа. — На колхозке. Оптом берете, накручиваете процентов тридцать. А для водки они спирт покупают, так дешевле, разбавляют водой, бутылки сами заклепывают. — Ага, — язвительно сказала мама. — Ермеку только дай спирт, доверить козлу капусту. — Это ж для дела, — обиженно сказал папа. — Я уже месяц, между прочим, не пью. — Да, будешь пить, денег не дам, — строго сказала тетя Мадина. — Надо из этого дерьма вылезать! Папа шутливо взял под козырек. Работа закипела со следующего утра. Ночами папа с дядей Бериком куда-то ездили и добывали материалы: листы железа, уголки, пенопласт. За несколько бутылок водки, которые мама извлекла из своего тайника, им сварили каркас. Учитель труда помог обшить стены, сделать окошко и витрину. Поставили железную дверь, унесенную с заброшенного склада, сварили решетку. Румия то и дело бегала на улицу смотреть на будущий ларек. Подходили зеваки, и папа с гордостью рассказывал, что скоро здесь будут продавать товары, «как в городе». — Да подожди, не говори, пока не откроем: сглазишь, — остановила его как-то мама. Папин энтузиазм это не сбило: — Айсулу, что за бабушкины сказки! Видела, как по телику рекламу дают? Во! Через неделю ларек был готов. Его выкрасили в ярко-голубой цвет. Белой эмалью папа с помощью трафарета написал большими буквами «Айсулу». Мама, увидев вывеску, опешила: — К чему мое имя? — В честь тебя! — торжественно сказал папа. — Можно было и «Румия». — Так назовем большой магазин! — Ох, фантазер ты, Ермек! Румия радовалась, что за все эти дни родители ни разу не поругались. Мама выносила папе воду в ковше, надевала ему кепку, чтобы солнце не напекло голову, жарила его любимые баклажаны. В середине июля, когда получили остаток денег за мотороллер, на «Москвиче» дяди Берика съездили на Колхозный рынок, закупили товар. Мама расставила на полки бутылки со спиртом, баночное пиво, сигареты, Румия разложила пакетики Yupi, кофе «3 в 1», шоколад и печенье. Папа довольно потирал руки. — Ну все, после обеда откроемся! — Уже? — испуганно ахнула мама, наклеивая ценники. — Ну а что? — Как продавать будем? — Тут много ума не надо: цену назвал, сдачу дал. — Еще журнал завести нужно, Мадина сказала, — спохватилась мама. — Ермек, а как… — она замялась. — Что? — Если придут мои ученики? Или коллеги из школы… — мама закусила губу. — А что ты, воруешь, что ли? Это такой же труд, как любой другой. Ну, если хочешь, сегодня я постою. Мама с сомнением взглянула на бутылки. — Ладно, я сама. У нас ведь даже завуч теперь на базаре по выходным торгует яйцами. Только ты сиди со мной, ладно? А то вдруг что напутаю. Первым покупателем стал лысый Сигай. «Откинулся», — недавно сказал про него дядя Берик, и Румия спросила папу, что это значит. «Пришел из тюрьмы», — объяснил он. — Тэк-с, ну чё тут у вас есть? — Сигай оглядел витрину. Мама напряглась, папа нахмурился. Румия смотрела на них с испугом. — «При́му», — Сигай протянул деньги, и мама дрожащими руками дала ему сигареты и отсчитала сдачу. — Рақмет! [107] — сказал Сигай. — Если будут проблемы, обращайтесь! Я вас, Айсулу Амантаевна, уважаю! Помните, когда меня хотели выгнать из школы, вы сказали: «Надо дать ему шанс»! Мама слабо улыбнулась, а когда он отошел, шумно выдохнула. Папа забарабанил пальцами по прилавку, в который раз переставил бутылки и вышел покурить. На улице никого не было. Подбежала лохматая собака и начала тереться о папины штаны. Он погладил ее за ушами. — Дай ей печенья, Румия. — Ты что, Ермек! — цыкнула мама. — Пусть из дома хлеб вынесет. И руки помой, тебе с продуктами работать. В этот день народу пришло немного: тетя Даша — «Я просто посмотреть», соседка Камшат апай — «Ой, в городе дешевле, съезжу там куплю», несколько подростков — купили «сникерсы» и жвачки, а когда мама отошла — сигареты, и проезжавший мимо незнакомец на белой «девятке» — он взял шампанское и шоколадку. К вечеру папа с мамой подсчитали выручку и повесили на дверь ларька большой замок. 107. Спасибо!

Глава 21 Тараканы 1998, Оренбург Всю обратную дорогу в автобусе молчали. Мадина пару раз пыталась разговорить Румию, но та зевнула и сделала вид, что хочет спать. В голове снова крутились вопросы: встретятся ли они с Ильгамом? Вдруг ему не понравилось, что она опьянела? А если заболел или попал в аварию? В общаге еще было пустынно: на первом этаже встретилась только сонная вахтерша, которая едва оторвала взгляд от газеты, на пятом — семья преподавателя с коляской. Около своей двери Румия поставила на пол сумку — абика нагрузила ее продуктами так, что едва не разошелся замок, — повернула ключ, вошла. Под сапогами раздался неприятный хруст, и запах тоже был странный. Включив свет, она едва не выскочила обратно: каждый сантиметр пола был усыпан дохлыми тараканами. Перед отъездом они с соседками потравили их, расчертив белыми каракулями мелка «Машенька» плинтуса и линолеум. В сапогах, на носочках, Румия дошла до веника, начала сметать тараканов в совок и пересыпать в ведро. Ее замутило, она открыла форточку, подышала морозным воздухом и продолжила. С большой комнаты, кухни и коридора тараканов набралось треть ведра. Румия вытащила его на площадку: к семи должна была приехать мусорка. Тщательно вымыла руки, понюхала — и только потом занесла сумку с едой и разложила все по полкам холодильника. Заурчал живот, но есть у себя не хотелось. Взяв сверток с абикиными беляшами, она отправилась в левое крыло, оставив в двери записку для Ильгама: «Я в 627». — О, ты приехала! — Бибка встретила ее несколько растерянно. — Все нормально? — М-м-м. Да. Они обнялись, Зарина поздоровалась и кивнула: — У нас как раз чай вскипел. На столе с клеенкой уже дожидались нарезанный хлеб, пирожки и домашний каймак в пол-литровой банке. Когда на соломенный круг водрузили почерневший чайник, с площадки вошла Василя — в новой дубленке, норковой шапке и с тяжелой сумкой грязно-зеленого цвета. — О-о, — оценила Зарина. — Крутой прикид! — Я замуж вышла, — буднично сказала Василя, раздеваясь. — Что-о?! Когда? — вскрикнули все в один голос. — Вот, в субботу. — Вы же собирались на следующий год! — Бибка подвинулась, уступая место за столом. — Решата мать сказала: все равно корову режем, давайте заодно свадьбу, вот и сыграли. — Так просто? — усмехнулась Зарина. — Ну да. — А почему ты такая грустная? — Не выспалась. — А у вас было? — Бибка расширила глаза. — Что? — Ну как что! — А-а-а, — Василя важно перекинула волосы на одну сторону. — Девочки, ну естественно! Зарина присвистнула и выразительно посмотрела на Румию. — Это он тебе шмотки купил? — она потрогала рукав дубленки, которую Василя убирала на вешалке в шкаф. — Ну да, с коровы часть денег осталась. Зарина прыснула, но, когда Василя обиженно посмотрела на нее, сделала серьезный вид и снова повернулась к Румие: — Ильгам приходил? — Нет, не было с Нового года. — Ясно. Вернувшись к себе и увидев у двери ведро с тараканами, Румия поморщилась, вспомнив, что пропустила мусорную машину и теперь ведро будет стоять до завтра. В комнате глянула на расчерченный мелками пол: надо будет его еще отмывать, — увидела на кровати Наташи книжку про Анжелику, прочитала несколько страниц и захлопнула. Поглядела в окно. На Пролетарской мелькали огни машин, а по дорожке к общаге, как арестанты на каторгу, тянулись студенты с большими сумками. Полежала, глянула на часы, съела ириску, взяла тетрадь и нарисовала лицо с пухлыми губами, длинную шею, кудри и декольте. Постучались. Румия побежала открывать, но, задержавшись перед зеркалом, поправила волосы и сделала лицо построже. В дверях стоял Алик. Он был взволнован, и его волнение передалось Румие. — Где Ильгам? — с ходу спросила она. Алик помялся, снял шапку. — Можно войти? Румия пропустила его в комнату, в животе сжался комок. Алик прошел в коридор, аккуратно закрыл дверь, и замок автоматически щелкнул. — Ты одна? — Да. Что-то случилось? Она почувствовала, как слабеют ноги. — Ну… Ильгам попросил с тобой поговорить. — Ильгам? — Ну да, — Алик заглянул в комнату из коридорчика. — А девчонки тебе ничего не сказали? — Нет. Он не спеша снимал ботинки и куртку, ей хотелось поторопить его, но она сдержалась. — Куда можно присесть? Алик прошел в комнату. Румия села на свою кровать, ему показала на Танину. — В общем, такое дело, — Алик окинул взглядом комнату, задержался на фотографии смеющейся Алены. — Ильгам просил передать, что между вами все кончено. Румия ткнула себе в ладонь стержнем ручки. — Не расстраивайся! Вы с ним не пара, — сочувственно пробормотал Алик. — Это он тебе так сказал? — Ну, — Алик помедлил. — Да. — Хорошо, — сказала Румия, покусывая губу. — Я тоже так думаю. Можешь ему передать. Алик сел рядом и приобнял ее: — Ты очень красивая, не переживай. Она сидела прямо. — Я и не переживаю. — Ну и молодец, — он обнял ее крепче. Румия хотела встать, но он удержал ее, потянул к себе и задышал в лицо: — Ты мне нравишься. Она попробовала его оттолкнуть, но он был сильнее. Обхватил ее и попытался поцеловать в губы. Румия увернулась: — Уйди! Что ты делаешь? Я Ильгаму скажу! — Ха, Ильгаму ты не нужна! Он стиснул ее и повалил на кровать. Она снова попыталась вырваться. Он больно сжал ногу выше колена и стал стягивать лосины. — Отпусти! — просипела она. Голос куда-то пропал. — Ты сама этого хочешь! Ты ведь тогда с Ильгамом была! — Нет! — Он сам сказал! От возмущения у нее появились силы, она извернулась, но не смогла встать, упала на пол. В нос ударил тараканий запах. Алик поднял ее и прижал к стене. — Ну же, девочка, расслабься, что ты тут из себя строишь? В общаге все дают. И ты дашь. — Убери руки! В дверь постучали. — Молчи, — сказал он. — Это девчонки, у них все равно есть ключ. Он выругался и отпустил ее. Она рванула к двери, споткнулась и снова чуть не упала. Дрожащими руками повернула замок, боясь, что он передумает, а тот, кто снаружи, уйдет. В коридоре стояла Бибка. — Ты чё? — та смотрела испуганно. Румия сделала шаг и повисла на ней. Алик проскользнул мимо, больно задев ее плечом, и быстро стал спускаться по лестнице. Бибка помогла Румие войти, уложила на кровать, подняла с пола подушку, принесла воды. Румию все это время трясло. — Ну тихо, тихо, — Бибка села рядом и взяла ее руку. Ладонь Румии была исколота синими точками ручки. — Румиюш, ты узнала про Ильгама? — Ненавижу… Не хочу… Уеду, — слова вылетали против воли. — Ту-у, не надо так расстраиваться из-за пацанов! Мы просили Алика: не говори ей, а он: пойду, пойду! Вот козел Ильгам! Ты знаешь, он ведь еще к Заринке подкатывал! Тогда утром, после Нового года. Мы все спали, а он с ней на кухне сидел. Говорит, мол, ты мне больше нравишься. Но она его сразу отшила, ты не подумай! Румия почувствовала во рту сухость с горечью, как будто выпила таблетку без воды. В этот вечер она так ничего и не рассказала Бибке про то, что случилось, лишь попросила ее не уходить. Бибка легла на Таниной кровати без простыни, накинув на себя покрывало. Румия провалилась в сон. Ночью с поезда приехала Алена. Включив свет, возмутилась, увидев спящую Бибку: — Это еще кто такая? — Выключи свет, — неожиданно резко сказала Румия, и та послушалась. Когда Алена, несколько раз недовольно цокнув языком, затихла, по лицу Румии снова потекли слезы. Глаза набухли, в горле запершило, захотелось кашлять. Она попыталась сглотнуть комок, застрявший выше ключицы, но он не смог пройти. Воздух над ней стал тяжелым и кислым, словно сверху кто-то навис. Румия судорожно раскрыла рот. Сердце бешено затрепыхалось в грудной клетке, казалось, оно разгонится сейчас так, что ее разорвет на атомы. — Мама, — заплакала Румия. — Мамочка, помоги мне. — Ну сколько можно! — голос Алены врезал под дых. Бибка подскочила к Румие и обняла. Рядом с ее большим теплым телом стало спокойнее. Сбитое дыхание постепенно выровнялось. Бибка уложила ее и гладила по голове, пока Румия не заснула.

Глава 22 Любовь — это… 1994, поселок П. под Актобе К выходным торговля пошла хорошо. С утра те, кто ехал в город, забегали за сигаретами и жвачками. К обеду больше покупали «сникерсы» и просили чего-то поесть. Абика стала жарить пирожки с картошкой, они улетали на ура. К вечеру молодежь подходила за пивом, потом брали вино — чаще всего модное ярко-розовое игристое «Мадам Помпадур». Ближе к ночи тянулись за спиртом. Мама закрывала ларек в девять часов, но люди все равно шли. Стучали в окно, просили водку, кричали и матерились. Многим отпускали в долг. Мама тщательно записывала фамилии и цифры в большую тетрадь, похожую на школьный журнал. Румие казалось, что она выставляет оценки: «Павлов — 100 тенге. Тройка. Баймуратовы — 50. Четыре. Гейгер — 200. Оставить на второй год». Первое время, когда родители ездили за товаром, они запирали ларек — но люди приходили, возмущались, поэтому на торговле начали оставаться Румия с абикой. — Если что, рядом дядя Берик, — говорил папа. — Свисток в кармане? — перепроверяла мама. Румия звала Айку, чтобы не было скучно. Абика с покупателями не церемонилась, особенно с теми, кто приходил за спиртным: в долг не давала. Если это были женщины, им доставался презрительный взгляд. — Үй, албасты! [108] — говорила она, когда те отходили подальше. Румия с Айкой хохотали. — Абика, а вон тот усатый на кого похож? — На Чапаева! — А откуда ты его знаешь? — Э-э, девчата, думаете, я совсем из ума выжила? Кино смотрела, на Урале он утонул. — Абика, а почему по-татарски красивая — это мотор? — Мотор емес қой, матур! [109] — А аташка тебе говорил: моя матур? Подружки покатывались со смеху. — Смейтесь, смейтесь! — укоризненно качала головой абика. — Эх, молодые. Замуж выйдете — наплачетесь. Это почему-то веселило больше всего. К концу лета мама стала оставлять Румию одну в ларьке: она знала все цены, могла объяснить разницу между сигаретами и спокойно ответить недовольному покупателю. Внешне тоже изменилась: подросла и окрепла, хотя и осталась невысокой и худенькой. Мама давно перестала заплетать ей косички, и Румия собирала волосы в хвост. На первое сентября она надела обновки: черную расклешенную юбку до колена и белую блузку с воланами. — Совсем девушка! — восхитился папа. — Ох, лучше бы оставалась подольше маленькой, — мама вздохнула. В школе одноклассники с удивлением оглядывали друг друга. Все девчонки выросли, кое-кто стал выше учителей. У Вальки появилась тяжелая грудь, у Жанарки — завлекательная походка. Некоторые мальчишки тоже вытянулись и покрылись прыщами, но смотрелись пока нелепо, как бледные побеги в тени раскидистых деревьев. Айка явилась на линейку в джинсовке и с обесцвеченной челкой. Ее мама тоже ушла из школы — теперь она торговала вещами на рынке. — Что за внешний вид, Копжасарова? — прошипела классная Галина Мухтаровна. — Завтра же приведи себя в порядок, и никакой джинсы! Румия стояла во втором ряду, и все ее раздражало: синтетическая блузка, которая чесалась под мышками, стихи первоклассников, фальшивые пожелания учителей, которые через час зайдут в классы и начнут орать, а Ромку, стоявшего рядом и постоянно хихикавшего, хотелось стукнуть чем-нибудь по спине. Наконец директор объявил, что линейка закончена, и все разошлись по классам. — Оба-на, Сеитова! — одноклассник Мáра перегородил им с Айкой проход. — Чё, говорят, у вас бабок теперь до фига? У Мары два брата сидели за воровство, а третий стоял на учете за драку, поэтому с ним старались не связываться. — Отвали, а, — сказала Айка, убирая его руки с косяка. — Ты чё такая бóрзая, — Мара взял ее за подбородок. — Не врубаешься, с кем базаришь? Румия стала оттаскивать Айку. — Э, убрал руки, — сказал кто-то за ее спиной, и она невольно отодвинулась к стене. Это был Азамат из одиннадцатого класса — одного роста с Марой, но крепче. — Тебе-то чё? — процедил Мара. — Там поговорим, — Азамат кивнул в сторону лестницы, и они отошли. — Ты видела? — восхищенно прошептала Айка. — Он за меня заступился! Может, я ему нравлюсь? — Наверное, — внутри Румии все сжалось, когда она представила драку. — Или это ты ему нравишься? — Да вряд ли. Пошли посмотрим, что там. На лестнице никого не было. — А вдруг Мара его побил? — заволновалась Румия. — Да не, Азамат же боксер, не знаешь? Помнишь, ему кубок какой-то на линейке вручали? На урок Мара опоздал минут на десять. Прикрывая руками правый глаз и нос, он буркнул: — Можно? — Схлопотал? — усмехнулся историк. Мара зло посмотрел на него, по пути толкнул в плечо гоготавшего Ромку, громко отодвинул стул и сел. Школьники часто забегали в ларек. На шоколадки деньги у них бывали редко, а на жвачки с наклейками «Love is…» хватало. Мама разрешала Румие брать одну жевательную резинку в день, и она могла уже определить вкус по обертке: в голубой — банан с клубникой, в оранжевой — ананас и апельсин, в черной — черешня с лимоном. Вкладыши собирала в коробку, оклеенную цветной бумагой. Как-то они с Айкой после школы сели разглядывать их. — О, смотри, «Любовь — это преодолевать ваши различия». Это как? — спросила Айка. — Ну это, например, если ты влюбишься в Мару, хоть он и придурок. — Ту-у, не гони, а, — фыркнула Айка. — А вот тут: «Поцелуй при лунном свете». Они захихикали. — Здесь: «Не ворчать по поводу того, что на умывальнике остались ее волосы». Фу-у! — А давай возьмем жвачки в школу, — предложила Айка. — Продавать. Накинем сверху по одному тенге и себе возьмем. — Спрошу, если мама не против. Мама приехала с базара поздно, и Румия взяла разрешение у папы. На следующий день она принесла в школу коробку со жвачками. Половину раскупили на первой же перемене. Слух о том, что в девятом «Б» продают «Love is…», быстро разлетелся по всей школе. Айка собирала деньги в маленькую «коммерческую» сумочку на животе. — Это еще что такое? — раздался голос Галины Мухтаровны, когда Ромка клянчил скидку на третью жвачку. Гул стих. Галина Мухтаровна подошла к девочкам, взяла коробку с таким видом, будто в ней были навозные жуки, и поставила на свой стол. — Конфискую до выяснения. Сеитова, Копжасарова, завтра с родителями к директору. Устроили тут базар! Вечером мама, узнав, что случилось, разнервничалась. — Какой позор! Румия, как ты могла до такого додуматься! — она быстро ходила по залу и то поправляла заломанную занавеску, то перекладывала долговой журнал, лежавший на столе. — Мам, мы же все равно продаем их в ларьке. — Но это школа! Представляешь, что обо мне скажут коллеги? Мало того что продавщицей стала, так еще дочь!.. — мама подошла к окну, взяла кувшин с водой, полила цветок. — Ну ты же сама просила тебе помогать! — Да, это моя ошибка. Больше ты не торгуешь, — она повернула горшок другой стороной к свету. — Айсулу, — миролюбиво сказал папа. — Ну что ты кипятишься? Ничего страшного не случилось. Сейчас же не Советский Союз! — А ты вообще молчи, зачем разрешил? — Не разговаривай так со мной, — резко ответил папа. Мама посмотрела на него убийственным взглядом. Румия вжала голову в плечи. К директору папа не пошел, сославшись на то, что у него болит зуб. Когда Румия с мамой столкнулись у дверей с Айкой, та поздоровалась и сказала, что ее мать уехала. — Понятно, — произнесла мама. — Значит, буду за всех отдуваться. Директор встретил их тепло, предложил сесть. — Айсулу Амантаевна, как приятно вас видеть! Жаль, жаль, что вы ушли. — Давайте о деле, — прошипела Галина Мухтаровна. — Да, вот такой неприятный случай, — директор стал вертеть в пальцах ручку. — Школа, как вы понимаете, не место для такого э-э… — Это не базар! — отрезала Галина Мухтаровна. — Да, я все понимаю, — сказала мама. — Виновата, не уследила, больше этого не повторится. — А так Румия — хорошая девочка, — директор погладил смешного игрушечного котенка на своем столе. — Отличница. — Неизвестно, как в этом году будет! — снова вмешалась Галина Мухтаровна. — Татьяна Павловна жалуется, что она не поднимает руку. Мама вопросительно посмотрела на Румию. Та поежилась. — Когда спрашивают, я отвечаю. — На нее Копжасарова плохо влияет, а та, как известно, троечница и балаболит на всех уроках! Румия незаметно взяла Айку за руку. — И вообще она совершенно изменилась. Я думаю, ей не на пользу ваш род занятий, — добавила Галина Мухтаровна. Мама встала, поправила пиджак и велела девочкам выйти. Через пять минут она горделиво выплыла из кабинета. Следом вылетела Галина Мухтаровна с красным лицом и скрылась. Родители торговали по очереди. На оптовку в город ездила мама: папа не умел выбирать товар, и его несколько раз обманули с ценами. Румие велели заниматься учебой и к ларьку не подпускали. Однажды вечером к ним зашла тетя Даша. — Садись, — мама пригласила ее к столу. — Ужин не успела приготовить, угощайся чем Бог послал. Та с недовольным лицом присела, задержала взгляд на тарелке с нарезанными колбасой и сыром. — Неплохо вам Бог посылает! — сказала ехидно. Мама удивленно глянула на нее. — Ну да, не жалуемся. — Конечно, — тетя Даша отодвинула от себя еду. — На других навариваетесь! — Ты что говоришь? — мама остолбенела с бутербродом в руке. Румия глядела то на нее, то на тетю Дашу. — Берика моего как дурачка используете. — Неправда! Я ему плачу как за такси. И вдобавок то коробку печенья, то конфет даю. — Не нужны нам ваши подачки! — громко сказала тетя Даша и встала. — Торгаши недорезанные, — она направилась к двери. — Больше он тебя не повезет! После того как она хлопнула дверью, мама встала, открыла кран, умылась и провела ладонями по щекам. Румия приникла к ней. — Отойди, доча, — мама схватилась за голову и присела. — Тебе плохо? — Румия дотронулась до ее спины. — Ничего, пройдет. Фу, живот скрутило. Когда с улицы вошел папа, мама рассказала ему обо всем. — Гнилье эта Дашка! — выругался он. — Не обращай внимания. Любой тебя отвезет, — он сел за стол, положил на хлеб сыр и колбасу. — Нормальной еды нет? — Когда мне готовить? — вскипела мама. — Ты еще тут нервы треплешь! Ну, Дашка! Я Берика спрашивала: нормально плачу? Он сказал, все так берут. — Ладно, не злись, — папа запил бутерброд остывшим чаем. — Зависть — такое дело. Когда у нас все было плохо, она тут щебетала и радовалась. А хорошее не может вынести. Не разговаривай с ней, да и все! Наутро, когда Румия вышла в школу, а родители собирались открывать ларек, на нем красовалась надпись мелом «Горите в аду!». Мама взяла тряпку: — Неужели она? Не могу поверить. — Пойду поговорю с Бериком, — папа бросил окурок в пустую пивную банку. — Не надо, я сама все выясню, — мама обернулась к Румие. — А ты иди, чего взрослые разговоры слушаешь? В следующий раз встретив тетю Дашу по дороге в школу, Румия помедлила, но поздоровалась: — Здрасьте. Тетя Даша скривила губы и отвернулась. 109. Не мотор, а матур! 108. Нечистая сила!

Глава 23 Тишина 1998, Оренбург Когда Румия думала о том, что случилось, желудок сжимался в комок, точно она проглотила, не пережевывая, кусок жесткого мяса из университетской столовой. Все время подташнивало и хотелось спать. Однажды она проехала свою остановку; в другой раз не смогла ответить на вопрос преподавателя, хотя знала тему. Бибка забегала к ней каждый день и молча сидела рядом. Следовало бы испытывать к ней благодарность, но Румия не могла ее в себе найти. Это напоминало, как в детстве она пыталась оживить полудохлых цыплят: тыкаешь их клювиками в воду, суешь корм, а потом видишь вялые лапки и тусклые безжизненные глаза и понимаешь, что все бесполезно. Летом она возьмет корпешку, постелет в абикином дворе под старой сливой и забудет про эту долгую ужасную зиму. А пока надо просто жить: волочиться в универ и обратно в общагу, учить конспекты и поменьше думать о личном. В последний день февраля она ехала из универа в набитом троллейбусе, в своем обычном теперь заторможенном состоянии. На повороте тряхнуло, ладонь сорвалась с поручня. Румию толкнули сбоку, и она едва не упала на женщину впереди. Извинилась, снова встала на место. Было тесно, и кто-то прижался сзади. Румия отодвинулась. Надавили сильнее. Она немного развернулась, но отдалиться совсем не удалось. Почувствовались странные чужие движения. Ее тело сжалось от отвращения, но она не могла понять: нарочно это или случайно. Снова попыталась отдалиться, но ее явно не отпускали. Кто-то задышал ей в затылок и стал тереться сзади. Она хотела закричать, но не смогла открыть рот, словно ей склеили губы. Люди вокруг стояли, уткнувшись каждый в свои мысли, и ничего не замечали. Наконец на остановке женщина впереди резко продвинулась, в этот момент что-то внутри Румии дернулось, она ухватилась одной рукой за поручень, толкнула локтем второй человека, стоящего сзади, вырвалась и выскочила в открытую гармошку двери под чьи-то ругательства. Плюхнувшись на скамейку, долго приходила в себя. Вокруг была тишина, хотя сновали туда-сюда люди, ездили машины и автобусы. Все виделось мутным и не хватало воздуха, как если бы ее накрыли грязной стеклянной банкой. Когда проходивший мимо мужчина наступил ей на ногу и выматерился, она очнулась и поняла, что вышла на три остановки раньше. Куда-то делись перчатки — может, выпали? Пальцы замерзли. Она сунула руки в карманы и отправилась в общагу пешком по затоптанному снегу на тротуаре, наступая в большие и маленькие следы. Открыв дверь, она скинула пальто, бросила сумку на пол и заперлась в ванной. В зеркале увидела припухшие глаза с синеватой кожей под ними, волосы, собранные в пучок. Она почувствовала себя грязной и не смогла вспомнить, когда в последний раз мылась. Позавчера или неделю назад? Понюхала блузку под мышками — запаха не было. Мыло тоже не пахло. Набрала полную ванну, разделась, легла и ничего не почувствовала. Раньше ей нравилось, как тепло размягчало кожу и расслабляло мышцы, но в этот раз никаких ощущений не было. Включила горячую воду, еще горяче´е. Только когда стало больно жечь, повернула кран. Натерла жесткой мочалкой докрасна ноги, руки, живот, грудь. Тело горело. Она открыла холодную воду и подставила под струи лицо. Выйдя из ванны, тщательно вытерлась, намотала полотенце на голову, надела халат, резиновые сланцы и пошла в комнату. Алена и Наташа разговаривали, но Румия не разбирала слов, точно это был иностранный язык. Высушив волосы, переоделась и, взяв туалетную воду, побрызгала ее себе на запястье. Понюхала. Запаха не было. Не зная зачем, пошла на первый этаж. Там увидела Бибку с Зариной, которые зашли с улицы и отряхивали с одежды снег. — Ты к нам? — обрадовалась Бибка. — Пошли! Зарина приобняла Румию, та чуть отстранилась, но пошла с ними. — Девчонки! — раздался голос Сереги сзади. Девушки обернулись. Увидев с ним рядом Ильгама, Румия медленно пошла вперед. Серега болтал с Зариной, но Румия слышала только звук шагов Ильгама сзади, как поскрипывает при движениях его куртка и как стучит ее сердце. В комнате Румия села на кровать, взяла со стола фотоальбом и стала листать. Зарина с Бибкой ушли на кухню, позвав Серегу с собой. Ильгам сел рядом, и ей показалось, что на нее накинули тяжелое одеяло, под которым трудно дышать. — Ты ничего не объяснишь? — спросил он потухшим голосом. — Что я должна объяснять? — вышло шепотом. Она всмотрелась в фотографию группы Зарины: раньше не замечала, что у нее такие тонкие брови. — Алик сказал, ты не хочешь со мной встречаться, но я пришел, чтобы услышать это от тебя. — Я не хочу? — у нее опять вышло тихо. Она отложила альбом, встала и подошла к окну. Женщина по дорожке везла ребенка на санках, и Румие захотелось оказаться на месте этого малыша, лежать беззаботно и ощущать на ресницах снежинки. — Зачем ты пришел? — теперь получилось громче. — Поговорить нормально. Я соскучился. — Не ври! — наконец крикнула Румия, развернувшись к нему. — Если бы соскучился, пришел бы раньше. — Но ведь ты передала, что не хочешь меня видеть. — Я? Это ты сказал, что Зарина тебе больше нравится! — Блин, я тогда был не в себе после той ночи. Еще по пути сюда пацанов встретил, выпили, развезло. Все, что я ей сказал, — фигня, — он опустил глаза. — Поэтому я и попросил Алика сходить и все выяснить. Самому стыдно было. Ну, прости, я больше никогда так не сделаю. — Где-то я такое уже слышала. А Алик… — у нее задрожали губы. — Зачем ты его ко мне подослал? — она опять отвернулась к окну. — Чтобы унизить? Он подошел сзади и положил на ее плечо руку. Она вздрогнула. — Не пойму, объясни! — он развернул ее к себе. — Не трогай меня! — закричала Румия. Его взгляд был удивленно-испуганным. — Уходи, — прошептала она обессиленно. — Но почему? — Потому, что я тебе больше не верю. Она медленно вышла из комнаты. Возле кухни, где стояли Сергей и девчонки, ускорила шаг. — Румия! — крикнула Бибка. Догнала на лестнице, взяла за руку. — Мне плохо, — Румия облокотилась о перила. — Сейчас упаду. Бибка обхватила ее и повела назад. — Не хочу его видеть, — прошептала Румия. — Хорошо! — Бибка постучалась в комнату Ольги и вошла. — Оль, можно нам у тебя поговорить? — Да, — удивленно сказала та, больше ничего не спросила и вышла. — Вот так, — Бибка усадила Румию на кровать, и та прилегла на подушку. — Что Ильгам говорит? — Что был пьяный. И Алик ему передал, что это я не хочу с ним встречаться. — Но Алик нам говорил, что Ильгам с тобой больше не хочет ходить после того, как… — она помедлила. — Алик и мне так сказал. Не знаю, кто из них врет, — Румия закрыла глаза и подтянула к животу ноги. — Холодно. Бибка взяла с другой кровати толстое покрывало и накинула на нее. Потрогала лоб Румии: — Ты вся горишь! — Что вам еще Алик говорил? — М-м-м. Ничего… Мы удивились тогда, решили тебя не расстраивать. Слушай, вот Алик сволочь! — Бибка щелкнула пальцами. — Всех запутал. А если и правда Ильгам по пьяни Зарине все это сказал? Может, поговоришь с ним все-таки? — Надо было спросить про записку, получил он ее или нет. Все вылетело из головы. Ну и ладно, все равно у нас ничего не выйдет. Не хочу, чтобы он до меня даже пальцем дотрагивался. — Из-за Зарины? — Нет. Обещаешь, что никому не расскажешь? — Клянусь! — Бибка придвинулась. — Алик ко мне приставал, — сказала Румия с закрытыми глазами. — Что? Это тогда? Румия кивнула. — Вот я дура! Как сразу не догадалась. Ну получит, падла! Вот почему он исчез! — Дай воды, пожалуйста. Всю следующую неделю Бибка таскала Румию везде: в спортзал на волейбол, в библиотеку, в общагу медучилища к подруге. Румия соглашалась, ведь как только она оставалась одна, начинали течь слезы. Наташа несколько раз пыталась с ней заговорить, но Румия отворачивалась к стенке. В субботу Бибка уговорила ее пойти на татарскую дискотеку. Сначала Румия отнекивалась, но Бибка сказала, что Ильгам с Аликом туда больше не ходят, а Серега придет к Зарине и она попросила оставить их наедине: Василя как раз уехала на выходные домой. Сидеть с Аленой и Наташей не хотелось, поэтому Румия согласилась. На дискотеку пошли втроем: она, Бибка и Ольга. Встали в круг, и Румия сразу почувствовала на себе чей-то взгляд справа. Она механически танцевала, не поворачиваясь в ту сторону. Музыка смолкла, девчонки вышли в холл. — Смотри, Ильгам, — расширила глаза Ольга. Румия напряглась. Бибка положила руку ей на плечо и прошептала на ухо: — Я ему все рассказала. — Что?! — Прости! Но этот козел Алик должен ответить. Сзади раздался шум и девичий визг. Румия обернулась. Ильгам свалил Алика на пол и ударил по лицу. Тот вырвался, но Ильгам схватил его и швырнул Румие под ноги. Ольга, вскрикнув, отпрыгнула. Из носа Алика текла кровь, он хлюпал им и улыбался, как ненормальный. Ильгама удерживали парни. У него были окровавленные руки и разъяренный взгляд. Румия смотрела то на него, то на Алика, и ее стало мутить. Она взяла Бибку за руку и порывисто вдохнула. — Тебе плохо? — спросила Бибка. — Пошли. До общаги их вез на машине Ольгин новый знакомый. Пока она флиртовала с ним впереди, Румию на заднем сиденье тошнило, и она попросила открыть окно. — Ты не беременная? — прошептала сидящая рядом Бибка, запуская в узкую щелочку сверху морозный воздух. — Нет, — замотала Румия головой. — У меня бывает такое. — Ну смотри, а то, может, лучше провериться. — Говорю же, нет. Ты пришла вовремя, ну тогда, когда Алик… — Фух! А Ильгам? — Что? — Зарина сказала, он намекал на это, или она не так поняла… — Вы что, думали, я с ним спала? Получилось громко, и Ольга обернулась. Бибка стала еще тише говорить в ухо: — Да, еще Алик потом подтвердил, а мы поверили, вот балабол! Извини. И за то, что Ильгаму сказала, прости: я думала, тебе станет легче. — Не стало. Ладно, закрой окно, холодно. Румию пробрала дрожь, она уткнулась Бибке в плечо и прошептала: — Мама говорила, от мужчин одни несчастья.

Глава 24 Фотография 1994, поселок П. под Актобе — Нос какой острый! Точно, Дашка! — Да не, это вообще мужик! Мама с бабой Ниной стояли на кухне спинами к Румие, и она не могла понять, что же они рассматривают. — Думаете, мужчина? — мама склонилась над столом ниже. — Ну да, — баба Нина ткнула во что-то пальцем. — Да нет же, женщина! Но не Даша. Кто же это? — с отчаянием воскликнула мама и обернулась. Румия успела увидеть темно-коричневое пятно на дне чашки. Мама дернулась, гневно посмотрела на нее, и Румия ушла к себе в комнату. Вспомнила, как та спорила вчера с абикой, убеждая ее погадать на кофейной гуще. — Ту-у, что удумала, — ругалась абика. — Нинка тебе наврет с три короба! В прошлом году она сказала Махфузе, что корова найдется, а воры ее прирезали. — Нашлась же, — не сдавалась мама. — Она не сказала, живой или мертвой. — О-ох, астапыралла! Лучше соленой водичкой в ларьке побрызгаем и молитву почитаем. Тогда плохой человек пройдет мимо! — Мам, это точно не действует. Если б так было, все бы верили в Бога! Что-то он тебя не защищал, когда… — Замолчи, Айсулу! Аллах все видит! — Но я должна узнать, кто нам вредит! Абика набрала в ковш воды, в ладонь — соли и пошла в ларек. …Значит, мама все-таки обратилась к бабе Нине. Дом бабы Нины дети обходили стороной. Каждое утро, когда они шли в школу, та брела с топором и мешком в лесопосадку. Старшеклассники пугали малышей, что в мешке баба Нина носит отрубленные головы. — Человеческие? — шепотом спрашивали те. — Может, и да, — поднимал указательный палец Петька, сосед бабы Нины. — А я слышал, она куриные головы носит ночью в лес и там колдует! — добавлял Жаник. Надо пойти к абике и все рассказать: вдруг баба Нина сделает что-то плохое маме, подумала Румия и выскользнула во двор. У ларька ошивался Мара. — Я не понял, чё закрыто? — процедил он, надвинув на глаза кепку. — Мама сейчас выйдет, — ответила она и хотела повернуть к дому абики. — Тогда ты открой! Мне сигареты нужны. — Нет, не могу. Мара встал перед ней. Румия попыталась его обойти. Он сделал шаг в ту же сторону и, ухмыляясь, посмотрел на нее. Румия сжала кулаки в карманах. — Уйди! — Слушай, не парь мозги, дай сигарет, — его голос с каждым словом становился наглее. — Мама не разрешает мне торговать. — А-а-а, нам мамочка не разрешает! — он потянул палец к подбородку Румии, но она отвела его рукой. — Ах ты, мұрынбоқ! [110] — раздалось сзади. У Мары вытянулось лицо. Румия выглянула из-за его спины и увидела абику. Та с лопатой в руках, раскрасневшаяся, сердито шагала к ним. — Аже, я ничё, просто сигарет спросил! — Мара выставил вперед ладони. — Пошел вон кепенемáтри [111]! — закричала абика. — Мал еще сигареты брать! Кімнің баласысың? [112] — Не твое дело, старая карга, — процедил Мара, пнул камень и вразвалку направился прочь. — Ох, не доведет этот ларек до добра, — забормотала абика, схватившись за поясницу. — Арак [113] нельзя продавать, грех! Раньше разве так разговаривали со стариками?! Она приставила лопату к забору и пошла в дом, откуда баба Нина еще не ушла. Румия не захотела слушать ее ссору с мамой и побрела в уличный туалет, где в старой сумке на гвоздике ждала книга о королеве Марго и засушенных сердцах ее любовников. На школьной перемене они с Айкой рассматривали песенник Вальки, распухший от наклеенных фотографий певцов, которые та повырезала из журнала. — Девя-я-ятый класс! — растягивая слова, как жвачку, закричала долговязая Настя. — Фотки пришли! Все девочки побежали к столу и стали разбирать стопку со снимками. Румия с Айкой тоже: теперь у них были деньги фотографироваться и с классом, и поодиночке. — Ха, Жамиля как нос задрала! — смеялись девчонки. — Как всегда, понтуется! Румия, а что это у тебя за пятна? Румия схватила фотографию и перестала дышать. Какой ужас! Скомкала ее и выбежала из кабинета. В коридоре развернула: вот же уродина! Нос огромный, глаза как щелки и, точно этого мало, коричневые пятна покрывают щеки и лоб. На мгновение ей даже почудилось, что это расплылись ее веснушки, но потом она поняла, что пятнами ее наградили фотограф или некачественная бумага. Под оглушающий звонок Румия разорвала снимок на клочки. Галина Мухтаровна гаркнула у двери: — Сеитова, для кого звенело? Быстро в класс! Румия вошла, сунув обрывки в портфель. За партой Гарик толкнул ее в спину: — Дай списать! — Отвали! Дома стала разглядывать себя в зеркала трельяжа. Прыщик на носу. Длинное лицо. Неровные зубы. И худая. Страшно худая. Когда в пятом классе в школу пришла медкомиссия, одна врач с улыбкой сказала: — Айсулу Амантаевны дочка? Что ж такая тощая? Мама не кормит? Еще раздражала прическа. Когда Румие надоели длинные волосы, она еле уговорила маму разрешить сделать каре. Абика тогда долго ругалась. И была права. С каре Румия стала как Гоголь в учебнике. Теперь приходилось собирать волосы в дурацкий пучок. Если повернуть одно зеркало трельяжа так, чтобы отражаться боком в другом, то Румия в профиль почти красивая. Но не будет же она ходить ко всем боком. Она так и хотела сфотографироваться, но фотограф сказал: — Сядь прямо! Зачем она послушалась? — Румчик, — подошел папа и погладил ее по голове. — Пап, — Румия запнулась. — Что? — Я хоть чуть-чуть красивая? — Конечно! Самая-самая! А глаза у тебя какие! — Ты просто так говоришь, потому что я твоя дочь, — она распустила волосы и стала их расчесывать. — Румия! — раздался разгневанный голос мамы, как только за папой закрылась дверь. — Ну-ка иди сюда! Румия медленно пошла в спальню. Мама держала в руках оранжевую косметичку. — Это ты сломала мой карандаш? — Мам, я… — Сколько раз тебя просила не трогать косметику! — мама говорила зло и резко, как будто хлестала ее по щекам. — Тебе рано краситься! — Все красятся! — Ты не все! Если все прыгнут с обрыва, ты тоже? У Румии брызнули слезы, и она отвернулась. — Ничего мне не разрешаешь! Ни обесцветить челку, ни постричься короче! — Зачем портить то, что дано тебе природой?! У тебя красивые густые волосы. В общем, еще раз увижу, что ты красишься, — не выйдешь из дома! — Я и так никуда не хожу, кроме этой долбаной школы! Все ходят на дискотеки, а я… — Ты как со мной разговариваешь?! Совсем от рук отбилась! Чтобы больше я такого не слышала. Румия зашла в свою комнату и громко хлопнула дверью. На книжной полке сидела ее одноглазая кукла. Румия взяла ее в руки: — Эх, Гюлярэн… Потом достала ножницы и состригла кукле косички. Волосы торчали криво, и Гюлярэн выглядела жалко. Румия закинула ее на антресоль. Утром достала из маминой косметички помаду. Накрасила губы, взяла портфель и быстро прошла мимо кухни, где сидели за столом родители. — Румия, а завтракать? — крикнула мама вслед, но она даже не обернулась. На втором этаже у стенда «Лучшие ученики школы» собралась толпа. Все шумели, смеялись, что-то рассматривая. — А Шмагин какой дрыщ! А-ха-ха! Румия протиснулась к стенду, пробежала взглядом по верхнему ряду снимков и обомлела. Ее уродская фотография с пятнами! Как она сюда попала? Побежала к учительнице, которая оформляла стенды. Затараторила: — Там мое фото вчерашнее! Я не хочу! Оно страшное, в пятнах, уберите! — У нас только такое, — невозмутимо ответила та. — Надо было сразу менять. — Но я не знала, что у вас есть еще! Учительница продолжила писать. Румия попыталась сказать жалобнее: — Наклейте, пожалуйста, другого ученика! — Это решать не тебе. Отличница — будешь висеть на доске почета! На литературе Динара Аманжоловна декламировала стихи. Румия чертила в тетради каракули. Фотография не выходила у нее из головы: это позорище прямо сейчас висит у всех на виду. На английском завуч объявила, что учительница заболела, и велела сидеть тихо, а сама ушла. Гарик вытащил карты, мальчишки стали играть в дурака. Девочки сели заполнять анкеты и перечитывали переписанный от руки рассказ про парня, который воткнул нож в сердце предавшей его девушки и утопился. Жалели почему-то больше его. — Сеитова, а чё у тебя там на доске почета лицо пятнистое? Заболела, что ли? — толкнул Румию в бок Мара. Она вскочила и вышла. Айка за ней. Быстро-быстро, почти бегом они поднялись по лестнице на второй этаж. В коридоре слышались только приглушенные голоса за закрытыми дверьми классов. Дверь в учительскую была приоткрыта. Подошли к стенду. Румия протянула руку. — Ты что, хочешь порвать? — прошептала Айка. Румия кивнула. — Ну даешь! Меня бы повесили тут, я б гордилась. — Чего гордиться, такая страшная, все смеются! — Ну и пусть ржут, дураки! Румия упрямо мотнула головой и сорвала фотографию. Это вышло неожиданно громко, и почти в ту же секунду они услышали скрипучий голос: — Сеитова! Как ты смеешь?! Румия втянула голову в плечи. Через несколько минут все вокруг шумели: — Зачем ты это сделала? — кричала Галина Мухтаровна. — Я же говорила! Мне не нравится моя фотография! — Испортила всю доску! Я вчера до ночи ее делала, — возмущалась учительница, клеившая стенд. — Давайте разберемся! — пыталась всех успокоить завуч Валентина Петровна. — Она же хорошая девочка, может, с ней что-то случилось? — Да, конечно, родители совсем за ней не смотрят! Торгаши! — Галина Мухтаровна погрозила кому-то пальцем. Подошел директор, кашлянул в кулак: — Так, все успокоились! Сеитова — ко мне. В кабинете Румия тихо расплакалась, а директор дал ей носовой платок. — Всё-всё! Подумаешь, фотография. Завтра принеси другую, повесим. — У меня нет больше нормальных, — Румия хлюпала носом. — Только детские. А сейчас я некрасивая. — О-о, девочка моя, это совсем неправда. Вот я — старый и некрасивый, — директор погладил себя по лысине, и Румия невольно улыбнулась. — А от тебя папке придется скоро женихов метлой гнать! Румия вытерла лицо и, пролепетав «спасибо», вернулась в класс. Учителя не было, и все будто сошли с ума. Гарик размахивал ремнем, взобравшись на парту. Баха развалился на стульях. Девчонки разучивали песню. Увидев ее, часть класса заулюлюкала. — Наша тихоня сорвала фотку! — съехидничала Жамиля. — Мамочка будет ругаться! — противным голосом подпел ей Мара. — Заткнитесь, — прикрикнула Айка и взяла Румию за руку. — А с тобой, Мара, Азамат поговорит! — Ой-е-ей! — завопил Мара. — Испугала своим Азой. Да я его в два счета уделаю. — Попробуй, — сказала Айка и показала кулак. По дороге домой Румия издали увидела милицейский уазик возле ларька. Стало тревожно. В прошлый раз папа откупился парой бутылок вина, что потребуют теперь? Румия заглянула в ларек и увидела милиционера, который присел на корточки и что-то писал на листочках, разложенных на табурете. Мама стояла рядом с расстроенным лицом. — Найди папу, — сказала она, выразительно посмотрев на Румию. — А где он? — Не знаю, с утра ушел. Румия закинула портфель за забор и побежала в гараж. Папы не было. Около дома дяди Берика тетя Даша в больших рукавицах убирала со двора сухие ветки. — Вы не знаете, где мой папа? — У Светки! — тетя Даша зло усмехнулась. Румия повернула домой. Папа с мамой всегда ругались из-за тети Светы. Ну зачем он снова пошел к ней? Уазика у ларька не было. Румия вошла в дом и услышала крик абики: — Айсулу! Вбежала в зал и увидела маму, лежащую на ковре. — Румия, беги к соседям, пусть звонят в больницу! — абика набрала в рот воду и брызнула маме в лицо. — Да быстрей, что стоишь! Румия помчалась на улицу. Фельдшер пришла через полчаса. Мама за это время открыла глаза, но ей было плохо. Абика то и дело смачивала мокрой марлей ее лицо. Фельдшер прослушала пульс, померила давление, записала что-то в своей тетрадке. — Надо в больницу, — сказала она. — Скорую долго ждать. Машина есть? — Беги к Берику! — приказала Румие абика. Дядя Берик, узнав, что случилось, сразу завел машину и подъехал к их дому. Помог вывести маму. Она приподняла голову и тяжело вздохнула. Когда машина скрылась за поворотом, абика всхлипнула, но тут же вытерла глаза, и они зашли в дом. Румия взяла в руки одну книжку, положила, открыла другую — снова читать не смогла. Села около абики, которая перебирала бусинки тасби́ха [114] и молилась. Крадучись, как нашкодивший кот, вошел папа. Увидев их, замялся у порога и достал из кармана яблоко: — Румчик, гляди, чего я тебе принес! Румия посмотрела на него сквозь слезы, отвернулась и ушла к себе. Хотела было хлопнуть дверью, но сдержалась и тихо ее прикрыла. 114. Мусульманские четки. 113. Водку… 112. Ты чей будешь? 111. Ругательство (искаж.). 110. …сопляк!

Глава 25 Свобода 1998, Оренбург Запахи вернулись в начале мая. Свежим солнечным утром Румия шла на остановку и почувствовала, как после ночной грозы пахнет дождем. Она присела, провела рукой по влажной траве, растущей вдоль асфальтовой дорожки, сорвала желтый одуванчик и ощутила горьковатый аромат. В тот день она перенюхала все, что могла: деревянный стол в аудитории, пасту от ручки, карандаш (он пах сильнее, если его слегка смочить), учебники: «Психология» хранила резкий запах типографской краски, «Ботаника» — старости пожелтевших страниц. Даже амбре от Вовчика, обильно полившего себя одеколоном, не раздражало, как раньше. После занятий Румия вымыла крапивным шампунем отросшие до лопаток волосы, залила кипятком растворимый кофе и поднесла чашку к носу. Появилось странное приятное ощущение, что она счастлива без причины. Теперь она жила с Бибкой и Зариной. Василя по настоянию свекрови взяла академ, чтобы помогать по хозяйству, и уже собиралась стать мамой. Зарина одновременно крутила роман с Серегой и преподавателем истории. «Я же не виновата, если один красивый, а другой умный», — говорила она, а Бибка рассказывала, что видела у нее постинор. Ильгам и Алик в общаге больше не появлялись. Наверное, происходило что-то еще, но до сегодняшнего дня Румия мало что замечала. К вечеру решили съездить к ташкентскому поезду. Бибка выбиралась туда раз в неделю покупать дешевые вещи, которые везли в Москву, а потом продавала их с наценкой в общаге. Румия надела элегантный короткий плащ и сапожки на каблуках, подаренные Мадиной, — не новые, но аккуратно ношенные. На вокзале было полно людей, и это напомнило поездку в аул. Загудел поезд, толпа заволновалась, зашумела, потекла вдоль путей. Двери раскрылись, и вслед за проводниками из вагонов посыпались женщины с большими сумками. Люди обступили их, то там, то тут крича: — Колготки почем? А носки? Нужно было успеть сделать покупки за полчаса стоянки поезда. Бибка схватила Румию за руку и потащила к бровастой торговке: — Смотри, с лайкрой! Сколько, апай? — Тридцать рублей! [115] Ну-ка иди отсюда, — прикрикнула та на чумазого мальчишку, уже протянувшего руку к ее карману. — О, у нас пятьдесят, — прошептала Бибка. — Давайте две упаковки. — Что так мало, девчата? Берите больше: почти бесплатно! — Тебе надо, Румия? — Ну, давай. За двадцать минут Бибка купила несколько упаковок носков, трусов, по паре ярких халатов и лосин. Затолкала все в полосатую сумку. — Бери ты тоже! — вошла она в раж. — Да у меня денег мало, — Румие больше нравилось разглядывать, чем покупать. — Ну вот, заработаешь как раз! Поезд издал гудок, торговцы начали ломиться обратно в вагоны, на ходу отдавая товары и сдачу. Кто-то кричал: — Вы мне пять дали вместо шести! Возбужденная Бибка что-то подсчитывала, бормоча: — В следующий раз возьму денег побольше! Шерстяные лосины совсем копейки стоят, можно втрое навариться. — А зачем они сейчас? Тепло же! — Ну мало ли, вдруг снег выпадет, — подруга шла быстро, Румия едва поспевала за ней. — И «недельки» [116] крутые купила, надо от Заринки спрятать: сто пудов заберет, я ж ей по своей цене отдаю. Деловая, сама ездить не хочет, а я таскайся! Они обогнули вокзал и вышли на автобусную стоянку. — Троллейбус полупустой, давай с пересадкой доедем! Румия помогла Бибке затащить сумку в троллейбус. Сели посередине, поставив сумку у ног. Бибка рассказала анекдот. Румия слышала его не в первый раз, но хотелось безудержно смеяться, глядя на розовые Бибкины щеки, на мальчика, который корчил на улице рожицы, на водителя, который смотрел на нее в зеркало. Водителя… Румия застыла. В зеркале отражался Ильгам. Она отвернулась, подумав, что почудилось. Через несколько секунд, не поворачивая головы, скосила глаза в сторону лобового окна. Потом толкнула Бибку и тихо сказала: — Глянь на водителя. — А? Зачем? — та завертела головой. — Ну не так заметно, — Румия сжала ее пальцы. — Потихоньку. Бибка вытаращила глаза. — Это ж Ильгам! — вскрикнула она. Румия повернула ее к себе. — Серьезно он? — Да! Серега Зарине говорил, что он теперь троллейбус водит. Может, подойдем? — Не надо, — Румия покачала головой. — Следующая остановка наша. Выйдя из троллейбуса, они перешли пешеходную зебру перед водительским окном. Румия чувствовала, как ее прожигает взгляд Ильгама, но шагала легко и свободно. Полы расстегнутого плаща развевались, и с каждым стуком каблуков она оставляла позади ночные удушья, слезы, сомнения — правильно ли поступила. Она шла вперед и улыбалась весне. 115. 1 января 1998 г. в России произошла деноминация: обмен денежных знаков с коэффициентом 1000:1. 116. Набор нижнего белья с названиями дней недели на английском.

Часть II