Читать книгу «Король боли» онлайн.

– Мне нужно еще почистить последнюю главу, там больше всего…

– В жизни бы не догадалась! – Ева тем временем вернулась к эротической сцене на крыше супермаркета, с одноруким борцом и связанными самоубийственным договором двоюродными сестрами, по-Ирвинговски странной и смешной, представленной почти исключительно с помощью матрик и запахов. – Признайся, кто тебе подсказывает? Как ты это переводишь?

Лаура пожала плечами над шпинатом и водорослями нори. Ей в конце концов удалось достичь того уровня мастерства, когда при переводе даже самых утонченных описаний тыховых ощущений ей не мешает, что она не в состоянии привязать всем этим словам какие-либо значения – иные, нежели отражения значений слов, с которыми те обычно соседствуют.

После того январского откровения в Малом Сташице прошла вечность – Лаура в конечном счете свела тых до уровня очередного иностранного языка.

Ева продолжала сомневаться.

– Ведь такие вещи чувствуются, я чувствую, когда читаю. – Ева закатила глаза. – Теперь еще опять этот твой Густав. Выплюни его!

– Я вовсе не…

– Я же тышу!

Как возразить? Слепые, по крайней мере, могут ощупать собственные лица, овладеть мимикой.

Лаура приняла энергию удара и отразила его в сторону.

– Посмотри на полках в прихожей, я для этого собираю протезы.

Часть она взяла у Густава. История комхарства, монографии о самых знаменитых его творцах, классические труды об индусских и синтоистских культах паха, эссе Виткевича, Дворжака, Штайнера, археология древних пахарен, поскольку на самом деле не так уж многое изменилось со времен римских magna matriculia и славянской заплушины. Органические, а затем и неорганические пахутралии позволили сохранять, копировать, передавать и обрабатывать матрик, но первичным источником любого паха остается царство природы, растения, животные, люди.

В перестроенной из чердака клетушке все свободные стены предназначались для книг – Ева вставала на цыпочки, чтобы достать до самых верхних полок простиравшегося от ванной до входной двери стеллажа. Там Лаура держала дешевые издания классики, в основном купленные за гроши на «Аллегро» древности времен ПНР, без зазрения совести исчерченные цветными маркерами.

Указывая на абзацы острием ножа, она объясняла зачарованной Горгоне принципы кодификации.

– Красное – зрение, то есть образы. Желтое – запахи. Осязание синее. Но это все размывается, поскольку не всегда удается так отсечь.

– Отсечь?

– Если, например, что-то массивное или угловатое. Вовсе не обязательно дотрагиваться, но сразу всплывают наверх словари телесности. Хотя ты только смотришь. И так далее. Звуки зеленые. Матрики черные.

Ева уже поглядывала на Лауру с легким ужасом.

– И все так? Страница за страницей? У тебя там… сейчас… весь Пруст и Бальзак, две полки собраний поэзии, кажется, весь Шекспир, целые метры латиноамериканцев, англичан, Остин, Конрад, Набоков, но, гм, современных поляков не вижу…

– Я больше не хочу давать им описания. Они принесли прилагательные на алтарь глаголов. Смотри, так хорошо?

Ева склонилась над ложкой загустевшего соуса.

– А вкус какой?

– Фиолетовый.

Попробовав, она подняла голову и ответила на вопрос из соседней жизни:

– Так ты о нем не забудешь, не получится.

Лаура даже не моргнула. Именно так узнаешь о своей непристойной наготе: по словам, поведению, настроению реагирующих на то, чего ты не говорила, не делала – но что постоянно проистекает из тебя в мир в спонтанных фонтанах паха.

– Пойдешь со мной утром в «Кракатау»?

– С удовольствием.

Не за этим ли напросилась Ева? Лаура почувствовала, как на языке возникает нахальный вопрос, – но Ева снова надвинула очки на нос и склонилась над распечаткой, и Лаура снова выбрала безопасную неопределенность, ту туманную двузначность, мягкую темноту слепца. Собрав разбросанные Евой книги, она отнесла их на полки. Повернувшись к Еве и кухне спиной, проникла сквозь пленку, отделяющую космос носа и нёба от космоса

Переплетного клея, пожелтевшей бумаги, шершавой кожи, вечеров кресла и лампы – из которых Рак вытаскивал ее силой. Когда он впервые пригласил ее в свою мастерскую, на третьем этаже в герековском доме с видом на асфальтовую равнину парковок и загородных складов, зато сто тридцать квадратных метров в стерильной клетке из бетона (большинство внутренних стен он снес) – когда она вошла туда и увидела весь этот балаган, увенчанный полутора десятками пустых стеллажей, то поняла, что вся ее учеба, тысячи часов усердного чтения, весь большой проект дешифровки чувств и переводческий крестовый поход, все это вело ее к тому самому финальному испытанию. И Густав безошибочно вытышил в ней ее возбуждение; она знала, что выдала себя, что ее чувства вспыхнули в ней ярким букетом, широкой лавиной, она сумела это в нем прочитать. Уже алчно улыбаясь, сияя крокодильим аппетитом, с салонной почтительностью взяв Лауру под локоть, Рак-Рачинский вел ее вдоль ряда аляповатых хитрин, с размахом французского галериста описывая на языке постмодернистской комхатрии каждую свою работу по отдельности, ее технику, обстоятельства создания, соответствие традиции, оттенки интерпретации, недостатки и достоинства. А Лаура – видя голый металл и не тыша ничего, о чем рассказывал РР, стопроцентная нетота, королева нетот, держась за его руку мясника, – воодушевленно обсуждала со знанием всех тонкостей спектральную матрикацию, превосходство южных глиссов страстей над восточными, лиссандровые маньеризмы Раковского стиля, влияние на него школы классического имитационного комхарта, этику посмертной пахографии, а также будущее всего абстрактного комхарства, рекомбинирующего естественные матрики в несуществующие в природе и потому проектирующего эмоции, мысли, психические состояния, недосягаемые для животных и людей, немыслимые, невообразимые, неотыхуемые. Ни для кого (РР надувался и петушился.) Ни для кого, нигде и никогда. А я их творю. На этом основано искусство. Понимаешь?