Читать книгу «Король боли» онлайн.
– Признайся, – она наклоняется к Лауре, улыбаясь из-под тяжелых от вина век, лениво-возбужденная, возбужденно-ленивая, – признайся, я ведь тышу, тебя от этого до сих пор корчит.
Подруга-недруг, одновременно знакомая и чужая, говорит со свободной теплотой и со злорадным любопытством.
Лаура хихикает в бокал.
– О любви своей мне нечего сказать.
– Но почему вы, собственно, расстались? Ты ведь его бросила, да?
– Почему, почему, почему! – Лаура растопыривает пальцы, бокал гипнотизирующе медленно выскальзывает из них. – Пантеры дикие! Орлы хищные!
Бокал окончательно выпадает из ее руки и падает, разбиваясь с
Холодным звоном о брусчатку безлюдной улицы, когда в четыре утра перед их разрумянившимися лицами поднимаются облака кислого пара, а кожу царапают тернии октябрьского мороза. Лаура пытается удержать в вертикальном положении Еву, у которой по очереди падают из рук ключи (звяк!), мобильник, кошелек, губная помада, наконец, Ева роняет саму сумочку; Лаура ее поднимает, машет такси, одновременно направляя Еву по тротуару и мостовой. Ева, однако, выше и тяжелее, она повисает на Лауре, выкрикивая свои претензии к городу и миру.
– Если бы я могла обрести эту их свободу!
– Чью? Да спрячь ты ключи, ради всего святого, зачем тебе сейчас ключи?
– Тех пластиковых шлюх из порно, тех кукол из «Плейбоя». Знаешь, в чем я им завидую? – Ева выдыхает над покачивающимся бюстом облачко, будто в комиксе, а в том облачке: – Что их уже невозможно раздеть! Уже невозможно оголить! – Она сражается с полами собственного плаща под взглядом усмехающегося таксиста. – Чертовы профессионалы акта! А ты контролируй себя, женщина, мучайся каждый день, в таком свете, или в другом, а может, цвет плохой, а может, блузка уже неприлично скромная, нескромная, ног слишком много, ног слишком мало, ноги кривые, ты себя дозируй, убавляй, добавляй, цензурируй себя, заслоняй, открывай, заслоняй, сантиметр выше, сантиметр ниже, вся жизнь в страхе, что стоит тебе споткнуться, и ты публично выпустишь себе кишки! – Она спотыкается, выпрямляется, спотыкается. – Именно это хуже всего – эксгибиционизм на грани, русская рулетка эксги… гибиционизма – как я тебе завидую!
– Чему тут завидовать?
– Этой свободе! Все открыто, все абсолютно искренне, цветок на лугу, так что бояться нечего. Весь мир видел, как сто негров трахаются в жопу, – она громко рыгает на всю улицу. – Фи… фи… figuratively speaking.
Лауре наконец удалось разместить Еву на заднем сиденье такси; опершись о крышу машины, она дышит открытым ртом, будто немо смеясь.
– Да-а, такая уж из меня Муза, он всю меня высосал, отменно развлекался, фонтан невинности в домашнем баре, любимая моя Лаура между «желудевой» и «житной», сотка на утро, пол-литра на вечер, и поехали, Лондон-Париж-Нью-Йорк, полмиллиона, миллион, пан гений сраный на рессорах из госхоза.
Она покачивается на других волнах, попав в водоворот, из которого ей уже не выбраться собственными силами, взгляд тупой, язык воспаленный, к кому она обращается – к себе, к Еве, к зданию напротив, к рекламе банка на стене, уставившись на голого до пояса Рака-Рачинского, который одной рукой тянется к ней над крышей автомобиля, а в другой вертит византийскую соляную пахмодию?
Ева же продолжает свою нескончаемую литанию:
– А ты цензурируй себя, женщина, пока можешь, борись с рожей задницей шеей сиськами животом кожей молодостью старостью, дозируй себя, что отдать миру, а что на алтарь зеркала, все на алтарь, приноси себя в жертву, по кусочку, закрывая, приватизируя, цензурируя, ты недостойна, недостойна, никогда не будешь достойна… возврата к животной сущности. Как я им завидую!
Она снова выползает из такси, повисая на Лауре, с усилиями альпиниста тянется к ее губам, носу, ушам, глазам.
Лаура на мгновение трезвеет. Она платит водителю, запихивает Еву внутрь, захлопывает дверцу.
– Мы же будем там выглядеть, словно нас из гроба вынули! Завтра, девятнадцать. «Кракатау». То есть уже сегодня.
– А ты себя цензурируй…
В конце концов она уехала.
Ускользнув с улицы в тепло жилого гнезда, Лаура засыпает стоя. Но прежде чем заснуть, она тщательно убирает в комнате; после шестнадцати месяцев жизни с РР у нее осталась также неприязнь к бомжовскому стилю жизни богемы, всего этого нищебродского хипстерства за счет одолженных денег и одолженной любви. Собирая бокалы тарелки приборы салфетки, она обнаруживает в опрокинутой бутылке остатки «гевюрцтраминера» – засыпая – который полон энергии, розовый, сладковатый
2. Подземелья снов
На языке.
– Не трахай мозги, ты пойдешь туда, должна пойти. Как там с ним было? Рассказывай!
– Ты его не знаешь, он хитрая бестия, всегда умел из меня вытышить что-то против меня, он не прислал бы это приглашение, если бы у него уже не было чего-то на крючке.
– Слишком много об этом думаешь, девушка. Ну и что? Самое большее устроишь ему там скандал. Это он у тебя в руках, ты можешь разрушить ему вечер, ха, да всю премьеру, он пошел на риск. Наверняка просто не выдержал, хотел перед тобой покрасоваться. Покажи Ирвинга.
Она прочитала всю распечатку до того, как сварился рис. Готовя, Лаура то и дело вопросительно поглядывала через плечо. Ева часто выворачивала переводы наизнанку, порой ей случалось даже сдвигать сроки издания, когда ей не нравилось звучание польской версии. Для редакторов-корректоров она была как тяжкий крест, вмешиваясь во все подряд. Именно так летом Лаура ввязалась в эту халтуру – как внезапная замена не слишком компетентного с точки зрения Евы переводчика.