Читать книгу «Король боли» онлайн.
– С-ссс, горячо!
– Знаю, что горячо.
– Сожгла?
– Нет, смотри.
– Ну, теперь, когда вы уже все их измазали своими грязными пальцами, – кто же устоит перед раритетом? Приятного аппетита!
– Fuck you very much.
Она махала обожженной рукой, кто-то сунул ей кружку, она подумала, что вода, полила на ожог, а это оказалось пиво. Успокаивающе холодное.
– Sorry.
– Погоди, у меня, кажется, есть мазь.
Гжесь поехал с ними в горы единственный не с английского отделения, она знала его хуже всех. Он извлек из рюкзака сумочку с туалетными принадлежностями, Лаура подошла ближе, он дернул зубами заевшую молнию, повернулся к Лауре и тут же начал смущенно бормотать, быстро краснея, будто кто-то включил у него под кожей лица стоп-сигнал:
– Слушай, я не хотел, ради всего святого, тебе вовсе ни к чему, успокойся…
Едва не споткнувшись о собственные ноги и рюкзак, он, не отводя взгляда, поспешно попятился в темноту леса.
Лаура, чувствуя себя униженной, лишь махала обожженной рукой и молчала, болезненно осознавая, что любые возражения, объяснения, все ее переводческие способности ни на что не годны. Гжесь утышил то, что утышил, и Лауре этого не изменить, не обратить свои матрики.
Так что выхода не было – пришлось привыкнуть и принять в жизни позу мастера айкидо, постоянно поддаваясь под атаками, проглатывать удары и заимствовать чужие движения, питаясь чужими силами.
В отношении близких или на работе применять подобные рычаги и извороты духа куда труднее, чем с незнакомыми. Она едва не вылетела с учебы – профессор, преподававший контрастивную грамматику, с ходу накричал на нее и вышвырнул из зала, и так каждый раз, когда она к нему приближалась, что также единодушно подтверждали все студенты: она паховала седому филологу дичайшие прарности, жултвы и распружные глации. С чего бы? Она ведь никогда раньше с ним не встречалась – так же, как почти не знала того несчастного Гжеся, или Еву-Праматерь, которая
Ввалилась в поднебесную квартирку Лауры, сразу же заглушив Коэна, телевизор и всю кухонную технику; изнасилование началось с порога.
Ева относится к числу женщин, всю индивидуальность, стиль и жизнь которых определил размер бюста. Наделенная в этом отношении славянскими пышными телесами, монументальная матрона с генами Кибеллы, Любавы и Мечиславы Цвиклинской никакими диетами, фитнессами и хирургией не в состоянии изменить свое предназначение: принимающей в свое лоно основательницы семейств, хозяйки каждого дома, порог которого она переступила.
И Лаура точно так же прогнулась под штурмом ее бульдозерной доброжелательности.
В какой момент они пересекли тонкую границу служебных и личных отношений? Что такого Лаура сказала или сделала, чем дала Еве право воспринимать ее как задушевную подругу? Ничем. Но, возможно, они на самом деле уже были задушевными подругами, возможно, Ева утышила это ясно и отчетливо.
Не на словах, не в устных декларациях и подчиняющихся законам физики поступках, но в той, другой вселенной чувств – именно там люди влюбляются, проникаются ненавистью и симпатией, там находят сердца друг друга. Щелк-щелк, ни слова больше, сейчас я тебя обниму, и никто из нас не удивится, щелк-щелк, ни словечка, но я являюсь с внезапным визитом, и ты доверишь мне свои самые потаенные проблемы.
Благодаря этому возможна повсеместная сакральность интимного. Нетотам остается лишь считывать порывы души из глаголов совершенного вида.
– Не трахай мозги, ты пойдешь туда, должна пойти. Как там с ним было? Рассказывай!
Ева уже сама открыла себе вино, налила полбокала, уже закурила сигарету и, не спрашивая, подсунула бокал Лауре, зрелый «гевюрцтраминер» из Новой Зеландии, полный энергии, розовый, сладковатый
На языке Лауры. Она с трудом стоит на ногах, возвращаясь из ванной: после стольких бокалов и стольких часов алкоголь течет сквозь нее свободной струей, алкоголь и мысли, слова:
– Откро…кровенная как нето…тота! – смеется она, глядя, как Ева сражается все с тем же самым пятном от коричневого соуса.
А Ева, не поднимая головы, продолжает в полусонном забытьи:
– Но ты же это любишь, ну признайся, ты же страшная эксги… ги… гибиционистка, Лаура, можешь же мне сказать, ну скажи!
Что, естественно, стало бы очередным актом неконтролируемой наготы.
Вместо этого, освобожденная от всякого чувства вины четвертой бутылкой, Лаура пьяно изливает свой поток сознания об эротических фантазиях женщин в бокал Евы, в бокал ее ушной раковины – так происходит культурное изнасилование в бархатных глубинах ночи, – ну почему они всегда смотрят на меня как на беззащитную жертву, ах, их это привлекает, дразнит, зудит, распирает изнутри, поставь святого перед бессильной невинностью, и он тоже в конце концов не выдержит, чем больше невинность, тем более невыносимо, а с другой стороны, все эти мечты освобожденных феминисток о безопасном изнасиловании, о желанном-нежеланном вуайеристе, о суковатых объятиях зверя-лесоруба, освобождающих в чудесное безволие, о контроле посредством окончательной пассивности… Кто-то тебя видит, когда ты думаешь, что никто не видит, но одновременно фантазируешь о том, что кто-то тебя видит, когда ты думаешь, что никто не видит. Ну скажи: что это? Эксгибиционизм? Когда ты не можешь ничего поделать. Рожденная для наготы. Только представь. (Она стискивает руку Евы и исповедуется ей жарким шепотом, щека к щеке.) Каждый день, дома и на улице, перед знакомыми и незнакомыми – голая. У тебя нет выбора, тебя лишили выбора. Голая, голая и слепая, поскольку тебе не увидеть себя в зеркале, тебя лишили даже этого контроля за степенью обнаженности. Но не самого осознания наготы. И того, что они на тебя смотрят, смотрят и видят, и ты не знаешь, что они видят, и не можешь заслониться. Но в конечном счете – хочешь ли ты заслониться? Когда они так смотрят. Как на беззащитную жертву. (Губы в бокал, губы к уху.) Приходится быть готовой, всегда готовой. Сука Павлова. Входишь в контору, магазин, кабинет, автобус, к тебе поворачиваются все глаза, подтяни юбку, раздвинь ноги, святые не выдержат.
Косноязычная порноматрика склоняет Еву к еще более бесцеремонному вторжению.