Читать книгу «Король боли» онлайн.
Ее укусило, сама кого угодно укушу, злорадно гримасничает она своему отражению в зеркале в холодном университетском туалете, поправляя брови и накрашивая губы. На сегодняшний вечер электрическая губная помада, красная на двести двадцать вольт, против осени и против «Фронта».
По дороге домой Лаура зашла купить свежего тунца. Она верит в трудоемкую кухню как метод освобождения от стрессов повседневности. Склонившись над выложенной рыбьими тушами лавиной толченого льда, она вспомнила выученные наизусть в Малом Сташице стишки нетот – как опознать плохое мясо, основываясь исключительно на виде и запахе, как отличить сорта сыра, как по фактуре и весу оценить разновидности муки и крупы, и наконец, как ориентироваться в винах, идентичных по цвету и букету, но с совершенно разной матрикуликой… Она вздрогнула над трупами детей моря, охваченная нарастающей волной холода.
– Вот этого, пожалуйста.
Так может, все-таки Оленька? Что с того, что она не утышит коллекцию Рака? По крайней мере, она поймет Лауру, как они понимали друг друга без слов с первого года в Сташице. Она оперлась запястьем о край ледяного прилавка – таков вкус мороза по коже.
Сосулька на языке, снег в глазах. Высунувшись из окна их комнаты на втором этаже интерната средней школы имени Станислава Сташица, они наблюдали за снежной войной пятого «А» с шестым «Б». Край замерзшего металла поцеловал снизу оба ее запястья – именно так покусывал ржавый подоконник, с которого свисали пузырящиеся сосульки и крошащийся как безе снег. Лаура отломила самую большую сосульку, лизнула, машинально протянула Оленьке, мальчишки это заметили и сразу же начали им свистеть и хвататься между ног, они ответили им фак-оффами, а когда в окно полетели снежки, девочки, смеясь, упали на пол под окном, прикрывая головы, будто пехотинцы в окопе под артобстрелом. Облизанная сосулька покатилась и замерла на паркете возле их голых ног, конфетно-наркотически-дискотечно сверкая на январском солнце.
– Как думаешь, – прошептала Лаура, стирая с век и ресниц белый иней, – как они пахуют?
Оленька лишь фыркнула, как подобало двенадцатилетней дворовой тигрице, щеки ее раскраснелись, и она, прекрасно зная, о чем спрашивает Лаура, высунула язык, будто это он по сути был органом тыха, приставила к нему указательный палец и подняла брови.
– Дико.
Взгляды их на мгновение замерли, будто под властью огромных безоблачных глаз, в которых взаимно отражалась детская серьезность, – пока в зрачках Оленьки не заплясал огненный чертенок и она, хихикая, бросилась за этой церемониальной сосулькой. Лаура же осталась в окопах детства со снятой с предохранителя гранатой, крепко всаженной под самое сердце. Она чувствовала ее тяжесть, напряжение пружин, накопленную мощь тротила. Достаточно было глубже вздохнуть, надавить на живот, диафрагму, коснуться грудей-подснежников, иногда достаточно было просто подумать. Как они пахуют.
На следующий день она пошла в интернет-кафе в городе (в Сташице на всех компьютерах стояли морально-этические фильтры), где, то и дело оглядываясь через плечо, склонялась над клавиатурой, в очередной раз часами выискивая донесения из соседнего царства чувств. В тех описаниях из книг и газет мужчины были неизменно блесткие, тоничные, жарские, вишующие, опрочные и вральские, их матрика – тяжелая и двойная, громкая, спружная, глиссирующая, их гениталии – шартные и опулентные, как огонь или как собаки. Женщины же – вибрирующие, воздушные, майковые, бутонистые, из макки, их матрика – легкая, дробная, опрокидывающая, часто выпружная, их груди – олатные, как хлеб, как шерсть, их венерианская анатомия – зефирная, черешневая, мльнущая, атласно-глатная, как младенец или как река, будто из комхартов Вируччи и Лукасика.
Лаура крутила эти слова на каруселях немой фонетики, лихорадочно дрожа от их непреодолимой тайны, язык взрывался в ее голове галактиками темной материи, невидимой самой по себе, проявляющейся лишь во влиянии, оказываемом на то, что доступно чувствам, – и при этом столь основательно искажающей все вокруг.
Перед Лаурой начинала открываться истинная генеалогия страстей. Эрос – вышедший победителем внебрачный сын Гермеса и Мнемозины.
Она читала дальше, читала заново, читала день за днем. Как единогласно убеждали издания для женщин и авторитеты в СМИ, секс являлся областью прежде всего образов и матрик, и лишь во вторую очередь – прикосновений, звуков, вкусов и запахов. Она нашла таблицы, в которых были представлены различия между полами: процентное распределение в них было иным, но иерархия ощущений – та же самая. И лишь там, в пятнистом полумраке грязного интернет-притона, маленькая Лаура осознала весь уродливый ужас своего увечья. Что с того, что она не спотыкается о бордюры и пороги, как слепые? Ее столкнули в темный подвал и завалили тонной гравия. Она дергала мышкой с такой яростью, что вырвала кабель из разъема.
Единственный выход, поняла она – вломиться в тых извне. Извне – то есть откуда? Из мира остальных чувств.
Так началась жизненная миссия Лауры, невероятный вызов, ее донкихотский квест и чувственный катабасис: перевести мир тышащих на язык мира нетоты.
Естественно, уже существовали приспособленные для нетот мониторы и клавиатуры, автомобили и линейки бытовой техники со стандартными триадами осцилляторов – красным, зеленым и синим, – отмечавшими самые грубые матрики. Их пляшущие огоньки
Уже даже не привлекали ее внимания, когда она готовила еду – они мигали на микроволновке, духовке, у нее также имелись несколько особо чувствительных матрикометров, предназначенных для измерения мяса, приправ, напитков, даже фруктов и овощей. В рецепте стоит: «возьмите половину пружащего красного перца» – Лаура добросовестно меряет перец за перцем, подсчитывая в уме полноту овоща. Обмытые куски тунца она исследует подушечками пальцев, касается кончиком языка. Увечье требует большей интимности при общении с тайнами мира. Так слепые ласкают бескомпромиссным касанием лбы, веки, губы незнакомых. Чем более незнакомых, тем интимнее. Когда Лаура жила с Раком, она паразитировала на его тыхе, а раньше – на тыхе родителей, Павла, преподавателя английского, и так, собственно, всю жизнь.
Рак, однако, защищался, предпочитая со стороны смотреть и тышить, как справляется Лаура, осторожно облизывая влажное нутро помидоров, с кошачьей осторожностью нюхая хлеб, сыр, сметану, горчицу, масло.
– Мог бы и помочь!
– Как же я посмею! – он демонстративно разваливался на хромом стуле у окна, шутовски улыбаясь, а его жирные губы напоминали разрезанный пончик или совокупляющихся червей. – Меня бы боги покарали, куда мне соваться со своими лапами среди муз, здесь ложа смертных.
Будь его воля, он лишил бы Лауру всех матрикометров. Один из первых его артов из последней органической серии носил название «Meat Porn» и якобы изображал пахование Лауры, готовящей говядину по-бургундски.
– Этого не подделать. Этой твоей безыскусности красоты. Этой невинности. Этого-этого-этого безмятежного разврата, распростертого навзничь перед всем миром, – он заходился от восторга, пока ему не отказывался служить язык, и тогда он переходил к грубым диалектам прикосновений, оглушительным тирадам объятий, акцентам и синкопам мышц. Он отчаянно хрипел Лауре, растоптанной в ходе гусарской атаки его всетелесности, прижатой к стене, вдавленной в постель, застигнутой у стола: – Пантеры дикие! Жеребцы неоседланные! Орлы хищные! Все чудеса слепой природы! Они не знают, не знают, не знают!
Сперва она воспринимала это как восхваления жреца в адрес ревнивой богини, но в конце концов оно начало ее раздражать.
Она поняла, что ей дана недостижимая иначе естественность красоты, порожденная его животным невежеством. С какого-то момента, однако, она не могла избавиться от убеждения, что для РР остается во сто крат ценнее ее увечье, чем все чары ее паха. Сколько на свете женщин со столь же ошеломляющими матриками? А сколько из них одновременно полные нетоты, неспособные даже представить себе природу своего неотразимого для тышащих очарования?
Именно это она прокричала ему в лицо во время одной из последних ссор перед расставанием:
– А если бы я родилась здоровой? Ты онетил бы меня, прежде чем я успела бы запомнить первый тых! Кастрировал бы детей, чтобы они приятнее для тебя пели! Такие тираны красоты, как ты!
Так что, возможно, это чистое извращение с его стороны: приглашать нетоту на вернисаж комхарта. Лаура окажет ему честь самим своим присутствием. Лучше избежать позора, лучше не ходить. Она не пойдет. Лучше вообще об этом не думать. (Думает.) Как мы заглушаем проблемы, скуку и страх одиночества? Телевидением.
Заклятие действует безупречно. Едва начинаются по ТВН «Факты», звонит – кто? Ева, неотразимая Ева, Редактор Вторжение, Горгона с улицы Паттона. Якобы расспросить про последние главы нового Ирвинга, но ведь она быстро утышит по телефону Лауриного тунца по-японски – о, уже утышила – а вместе с тунцом и эхо Лауриных проблем. И все, пропало дело. Лаура не произнесет ни слова против. Рука с трубкой безвольно опускается. Тридцать лет без тыха приучили ее к медоточивой покорности, провокационному рефлексу согласия. Приглашение для Джеков Потрошителей и Раков-Рачинских всех эпох – она сама этого хотела.
Есть неполноценности мужские и женские: немые в большей степени мужчины в своей немоте, а нетоты – в большей степени женщины, поскольку нетны. Вернувшись к тунцу и мирино-соевому соусу, уже преисполненная спокойной уверенности в надвигающемся изнасиловании, Лаура начала напевать Everybody Knows Коэна, даже не выругавшись, когда случайно
Обожглась, вытаскивая из огня палочки с надетыми на них колбасками.