Читать книгу «Король боли» онлайн.

Я прицелился в него через поляну палкой, будто продолжением выпрямленной руки. Ты. Ты. Мы стояли не шевелясь, глядя друг на друга. Ты!

Конь фыркнул, всадник поднял руку, и оба скрылись в лесу.

Я побежал. Их отчетливо было слышно, они продирались сквозь чащу как живой танк, сгибая и ломая кусты и молодые деревца. За ними в ночном лесу оставался туннель из дрожащей растительности. Я бежал, прекрасно зная, что у меня нет ни малейших шансов их догнать. Я начал задыхаться, изо рта текла слюна и вырывался хрип. Перед глазами поплыли темно-красные круги. Я споткнулся – раз, другой. Все труднее…

Прямо в висок. Я потерял сознание, прежде чем коснулся земли.

Начало времен

Солнце над лесом еще не взошло. Между деревьями плывет туман. Звучат рога – протяжный, низкий стон, пронизывающий до костей. Я встаю. Волосы слипаются от тяжелых капель росы, мокрая одежда кажется неудобной и чужой. Я дотрагиваюсь до струпа над глазом. Меня кто-то ударил? Я налетел на сук? Не могу собраться с мыслями. Звучат рога.

Звук приводит меня на поляну среди высоких стволов, в облаках молочной белизны. Ноги проваливаются в мягкую растительность. В нос бьет запах мха, грибов и влажной коры. Потом я ощущаю едкую вонь дыма.

Они стоят под большим дубом, вокруг костра. Дым заслоняет лицо сидящего. Я останавливаюсь на границе света, но меня уже заметили. Я не пытаюсь бежать. Кто-то подскакивает ко мне и валит наземь древком копья. Они не узнают меня, да и как им меня узнать? Он достает кремневый нож, хватает меня за волосы. Я открываю рот – что им сказать, чтобы они поняли? На его груди, на коже и меху, покачиваются амулеты – костяные, роговые, деревянные, каменные, символы стихий, людей и животных. Я в панике шарю по карманам. Зажигалка. Сигареты. Бумажник. Ключи. Удостоверение офицера Службы безопасности.

Дрожащей рукой я подсовываю к его глазам удостоверение.

– Я – это вы.

Он долго всматривается в бледный герб ПНР, знак орла на бумаге. Хватает меня за воротник, тащит к огню. Дальше, в тумане, видны силуэты мальчишек, играющих с детскими луками и детскими топориками. Нет ли среди них и сына Мацея? На суку большого дуба висит голый мужчина с вспоротой грудной клеткой. На квадратный камень стекает кровь.

Меня швыряют к костру, к ногам сидящего. Мне следует бояться, но я уже не боюсь. Восходит солнце, я чувствую спиной его тепло. Надо мной разговаривают на языке, которого я не понимаю. Не понимаю, но узнаю – слова, которые были до слов. Туман не заглушает звука рогов, ржания лошадей. Все просыпается, оживает, разогревается, проясняется, обостряется. «Иде к’роду». Он протягивает ко мне руку.

Они передают друг другу кубок с медом. Человек на дереве стонет. Я зажмуриваю веки. Сидящий перед огнем произносит одно слово. Я опускаюсь на колени, прижавшись лбом к тыльной стороне его узловатой руки. Глаза застилают слезы. Он кладет другую руку мне на плечо. Я вернулся. Мы вернулись.

Портрет нетоты

1. Ложа смертных

Приглашение застигло ее врасплох. Она получила его заказным письмом всего за два дня до премьеры коллекции Рачинского, сообщения о которой появлялись уже несколько месяцев, но сам Рак с Лаурой не связывался – ни е-мейла, ни телефонного звонка. Ничего. Она успела разозлиться, потом ей стало безразлично, и она обо всем забыла. А теперь – именное приглашение на настоящей бумаге, пятница, девятнадцать часов, в пахарне «Кракатау», агентство «Десять муз» имеет честь представить мировой дебют последней серии комхартов Густаво Рака-Рачинского под названием «Внутренний фронт». Лаура мысленно усмехнулась. Опять он вернулся к своему претенциозному «Густаво». А она-то надеялась, что всерьез его от этого вылечила. Она вертела в пальцах жесткий листок бумаги, нетная ко всем изысканным матрикам, которыми тот, несомненно, цвел на многие метры и часы. Естественно, она никуда не пойдет, не может быть и речи, чтобы пошла.

На следующий день она проснулась, уже уверенная в противоположном: небо было холодно-голубым, воздух – прозрачным как стекло, сквозь приоткрытое чердачное окошко заливались трелями октябрьские херувимы города, пахло мокрыми зонтиками и ветреным вереском, значит, пятница, девятнадцать, да, да! Лаура договорилась по телефону со стилисткой. Она уже почти видела его пухлые как у амура губы, мясистую амфору маринованного языка, РР наверняка облизывался, планируя ее пригласить: мол, ей наверняка не хватит смелости, она забьется в мышиную нору, не придет. О, не дождешься!

Все это смахивало на дешевую мелодраму – злорадство и низменное удовлетворение снятых с афиши любовников, – но ведь нам хорошо знакома детская радость от участия в театрах судьбы, жизнь сразу обретает вес и реализм, угодив в колею Измены, Романтики, Наслаждения или иной Мести.

Охваченная подобным настроением, Лаура быстро решилась на ярко-красное платье на бретельках, о котором знала, что оно матрикует а ля Пьедзокко. Его она получила в подарок от Янека, РР никогда в нем Лауру не тышил; и она прекрасно помнила, что РР терпеть не может Пьедзокко, всей душой не выносит эту школу посткаульта двадцатого века.

Оставался вопрос Сопровождающего Лица. Кого взять? Мысль эта мучила ее весь четверг. Ведя занятия на курсах для будущих юристов, она мысленно перебирала кандидатов, что неизменно заканчивалось одной и той же галереей из нескольких лиц. Может, Янек – но не станет ли вершиной неловкости тащить нового мужика на публичную месть ее бывшему? Тогда, может, Оленька – но Оленька тоже нетота, она не расскажет Лауре про комхарты Рака. Кто тогда – Кролик? Она потеряла нить разговора, презрительно скучающие студенты таращились на нее, остановившуюся на середине фразы будто в стоп-кадре, глазами пресытившихся зомби. На рассеянную улыбку она не решилась. Лаура всегда подозревала, что они пахуют перед ней в вульгарной разнузданности, характерной для дикарей из школ и гимназий; в этой группе у нее были почти одни мужчины. Она придерживалась мнения, что самцы Homo sapiens вырастают из естественной для молодых обезьян социопатии лишь примерно к двадцати пяти годам, да и то не все. До этого они попросту не способны на сочувствие, стыдятся собственной чувствительности, проклинают, оплевывают и унижают ближних, будто отрывая крылышки насекомым, а тут еще им попалась калека, нетная ко всем их дворовым бесстыдствам, голая и раскрытая перед ними до самого костного мозга души, прямо-таки приглашение к изнасилованию. Тышатся ли из нее и эти ее подозрения? Она знала, что некоторые тайком делают ее пахографии, она как-то раз их на этом поймала, когда они прятали аппараты под столами, за книгами.

Лаура завершила занятия раньше времени, отпустив студентов без обсуждения заданий. Октябрьские сумерки уже расползлись в старых стенах университета, в нейлоновом свете мерцающих люминесцентных ламп высокие залы дышали рептильным достоинством монастырей и моргов. Мгновение завибрировало, она ощутила на себе массивный тых Рачинского. Ключи выпали из пальцев (бздынь!). Раздраженно закрывая зал, она сломала ноготь, и это снова ввергло ее в стоп-кадр. Девушка со Сломанным Ногтем. Она поднесла палец ко рту. Неужели нечто столь твердое, ороговевшая в человеческое стекло ткань, вообще может иметь вкус? Немного нейлона, немного фотобумаги, а еще мокрый пепел, и еще лыко молодого деревца, и окаменевшая жевательная резинка, и что-то от подгоревшей пиццы, и

– Не грызи пальцы, поедать саму себя вредно для здоровья.

– Но я очень вкусная!

Они смеялись, пани доктор и папа. Сколько тогда Лауре было лет, пять? Пять. В кабинете тетолога солнце льнуло к клинической белизне халатов, оборудования, стен, ширмы. Лаура с трудом сдерживала желание погнаться за тепленькими солнечными зайчиками, облачными щеночками небес. Пани доктор велела ей сесть на металлический табурет, и Лаура беспрестанно на нем вертелась, грызя пальцы и неуверенно поглядывая на папу. Папа подмигнул ей, и Лаура медленно заморгала – правое веко, левое веко, есть папа, нет папы, есть.

– Теперь сюда. Сосредоточься, милая, – доктор перемещала перед лицом маленькой Лауры странные палочки, листочки, трубочки. – Скажи, когда что-нибудь почувствуешь, хорошо?

В стеклянных трубках шаловливо отражалось солнце.

– Они там забираются внутрь и плюют вверх.

– Кто?

– Те блестяшки. Вон те, те, те!

Она замахала руками в потоках яркого света и разбила трубку. Пани доктор и папа подскочили, поморщились, будто что-то