Читать книгу «Король боли» онлайн.
Так началась ночная атака. Они подошли с юга и запада, вдоль дороги. Окажись у них минометы… Но минометов не было. Я видел, как они пробираются через поле и луг, крадясь в траве. Пусть приблизятся на тридцать, двадцать, пятнадцать метров. Я никогда не был хорошим стрелком, а с возрастом и ухудшающимся зрением стал еще хуже, к тому же винтовки времен Первой мировой войны казались мне исключительно громоздкими. Впрочем, господа Случинские без труда перешли на оружие двадцатого века. Снизу слышалась непрекращающаяся стрельба. У меня, однако, обзор был лучше. Я крикнул в люк, попросил еще одного человека.
– Плята – труп!
Меня услышали, появился Ахиллес Случинский, малолетний сын Болеслава.
Он сразу же пополз к северному краю крыши; с холмов спускались казаки. Шесть, десять, двенадцать, не целая сотня, но явно больше двенадцати конников. В свете звезд блестел клинок кривой сабли командира, которым он показывал в нашу сторону. Раздался пронзительный свист. Ахиллес начал в них стрелять. Казаки пригнулись к шеям лошадей, те перешли на галоп. С каких это пор конница штурмует укрепленные строения? Им следует спешиться, присесть за укрытиями… Подтащить какое-нибудь орудие… Но если такового нет, а приказ безоговорочный, – когда еще лучше нападать, как не ночью? Когда защитникам приходится одновременно отражать атаку с другой стороны? Вряд ли еще представится такой случай. Хватит того, чтобы дать им добраться до вершины холма, почта – не бункер. Они разнесут нас саблями, перестреляют на месте. Противник с юга, противник с севера, противник с востока и запада – нам снова не защититься, эта ночь повторяется без конца.
Кто-то из приближающихся со стороны леса пехотинцев – видимо, я зазевался, поскольку он перебежал дорогу, прежде чем я его заметил; его не сняли ни солдаты из окон внизу, ни Случинские, – кто-то из советских подскочил к южной стене здания почты и швырнул внутрь гранату, о чем я узнал, услышав крик сержанта:
– Под окном, сукин кот! Граната!
Грохнуло. Вся крыша подпрыгнула, из квадратного отверстия повалил белый дым. Кто-то звал на помощь, кто-то проклинал царя, кто-то кричал «мама». Я выплюнул острый осколок стекла, во рту сломался зуб.
Со стороны поля раздались команды по-русски. Я высунулся за край крыши – около уха свистнула пуля, тело невольно дернулось назад. Высунувшись снова, я увидел прямо под собой солдата, который присел у окна, готовясь бросить вторую гранату. На темном лугу виднелись бегущие тени других. Ветер разносил запах пороха.
Чихнув, я поднял винтовку. Холодный жар ударил вдоль правого предплечья и в плечо, будто игла ледяного огня, добравшись чуть ли не до позвоночника. Я упал на спину. Прострелили руку? Я подтянул рукав. Нет, только зацепило, могу двигать рукой, кости целы. Но жжет чертовски. И течет кровь. А на крыше полно мусора, птичьего помета и многолетней небесной блевотины, засохшей и заскорузлой. Лишь бы не втереть в рану. Внизу есть бинты.
В ночи снова послышался свист. Ахиллес Случинский просил патронов. Я пополз в сторону люка, из которого…
Грохот. Все рухнуло. Я свалился вместе с обломками, среди обломков, в обломки. Меня накрыло тяжелым саваном из рубероида.
В ушах звенело, рот заполнился кровью, я не чувствовал ног. Жгло глаза, залитые грязными слезами. Я заморгал, и темные пятна начали обретать конкретные очертания. Из завала торчала чья-то рука, стиснутая на прикладе винтовки. Дальше – оторванная вместе с частью шеи конская голова, еще в упряжи. По кирпичам текла черная вода, заливая белые квитанции, конверты, почтовые карточки, марки. В воздухе висело густое облако пыли, известковый туман, сквозь который не мог пробиться взгляд. В ночном мраке что-то двигалось – идут нас добить? – но глаза снова начали слезиться, я ослеп. Я потер веки рукавом. Дыхание продиралось сквозь тяжелую завесу грязного воздуха, возвращаясь в легкие вместе с пылью. Сейчас задохнусь. Разбитая винтовка вонзалась в ключицу; может, она и в самом деле вонзилась в тело.
Я осторожно высвободил из-под завала правую руку. К ногам постепенно возвращалось ощущение боли. Звон в ушах тоже прекратился. Я поднял голову. Кто-то еще стрелял – раз, второй, третий, потом залп из двух стволов сразу, и тишина. Слышался приближающийся смех и крики по-русски. Лошади, запах лошадей. Я сглотнул слюну, имевшую вкус известки, пороха и крови.
Кто-то стонет. Грохот выстрела – близко, совсем рядом. Обломки все еще сыплются, я слышу шорох и шелест бумаги под чьими-то ногами. Я перевернулся на спину. Шаги. Порыв ветра развеял густую пыль, и из-за разорванного рубероида появился силуэт в серой шинели, с длинноствольным револьвером в вытянутой руке.
– Еще здесь, собака! – смеется красноармеец. – Вот и собачья смерть!
Он взводит курок. Я выхватываю из кобуры пистолет и стреляю ему в грудь – раз, второй, третий, а потом четвертый, в голову, когда он уже падал. Упал.
Но – снова стучит в ушах и кружится голова. Дрожит земля. Стук копыт. Казаки? Нет.
Волна звуков захлестывает холм и руины почты – стук копыт, да, но и скрежет металла, громкий шум, отрывистые возгласы… Секунд пятнадцать, не дольше, – я успел трижды в панике повернуть голову, перенести вес тела с руки на руку… и все, тишина, земля спокойна, туман неподвижен.
Я медленно вдыхаю и выдыхаю. Тишина, тишина, ничто не движется, никто не кричит, никто не смеется, никто не стреляет. Ветер постепенно разгоняет над побоищем облако пыли. Я дышу глубже. Появляется линия горизонта, небо, звезды на небе, очертания холмов, тень леса, черная лента асфальта. И тела – здесь, в обломках, на обломках, но и в траве, и на дороге. Я узнаю форму: советские, казаки, одни русские. Встаю, вдыхаю полной грудью. Опираясь на разбитую винтовку, хромая, спускаюсь с руин на землю. Один из трупов лежит совсем рядом, на бетоне почтовой парковки. Если они все выглядят так же… Изрубленные, изуродованные. Я смотрю в сторону холмов. Одинокая лошадь волочит сломанную ногу. Не поют ночные птицы, не жужжат насекомые, даже ветер не издает ни единого шороха. Тишина, ночь.
– Есь кто шивой? – кричу я. Сплевываю, откашливаюсь – не помогает. – Отсофитесь!
Тишина, ночь. По кирпичам стекает черная вода. Оседает пыль.
Если уцелевший противник собирался меня пристрелить – самый подходящий момент.
Я поковылял к автомобилю.
Не осталось ни одного целого стекла. В кузове дыры. Задний бампер разбит. На радиаторе глубокие вмятины в форме подковы. Заднее левое колесо распорото. На крыше отброшенная взрывом фанера, с приколотым к ней прейскурантом на телефонные переговоры и подписку.
Я сел в машину. Четверть с лишним часа сидел, не шевелясь за рулем «фиата», бессильно опустив голову и упершись лбом в шершавый пластик. Никаких мыслей, никаких страхов, никаких воспоминаний. Пустота, ничто, ветер в черепе, глухой шум в резонансной коробке. «Стукни милиционера по башке – ответит эхо».
Постепенно я взял себя в руки, и из обрывков собралось нечто осмысленное – сваливай отсюда, болван. Я нашел платок, высморкался, нашел термос (один уцелел), выпил чаю, нашел ключи. Что мешает попробовать? Я пожал плечами. Заведется, не заведется? Со скрежетом, но завелся.
Запасное колесо. Наверняка его прострелили вместе с багажником. Я вышел и поковылял назад. Багажник заклинило, пришлось найти среди обломков какую-то железяку и вскрыть замок с помощью импровизированного рычага. Именно тогда, обходя руины в поисках «отмычки», я начал опасаться, что кто-то мог остаться в живых – кто-то из русских, кто-то из защитников сельской почты, без разницы, остался жив, придет в себя, начнет звать на помощь, и что мне тогда делать? Я поспешно проверил запасное колесо. Канистры продырявило, но колесо выглядело целым. Рану на руке жгло все сильнее, вдоль всего левого бока уже наверняка расцветали пышным букетом синяки, которых я пока, слава богу, не чувствовал, несколько зубов шаталось, во рту стоял вкус крови – неважно, заменить колесо и как можно скорее уехать. Сваливай отсюда, болван!
Рассвет застал меня на корточках за «фиатом». Я не замечал их, пока не поднялся, чтобы бросить инструменты в багажник. Они шли по обочине по противоположной стороне шоссе, с юго-запада к поселку внизу, медленно, волоча ноги. Предводитель процессии нес примитивный крест, сколоченный из двух досок. Я смотрел на них поверх машины, стоя с грязным железом в руках, весь в смазке и крови. Когда над лесом взошло солнце, с первыми же лучами утренней зари они упали на колени в придорожный песок и начали петь какую-то молитву, литанию или псалом на незнакомом языке – не польском, не русском и не латыни. Поспешно захлопнув багажник, я вернулся за руль, дважды выронив ключи из неловких пальцев. Все незнакомцы были в убогих лохмотьях, серых, бурых и черных, босиком или в каких-то топорной работы деревянных башмаках, невероятно грязные и невероятно уродливые, худые, низкорослые, сгорбленные. Подул ветер, и я ощутил исходящий от них смрад. «Фиат» завелся. Я крепко стиснул руки на руле, пытаясь унять дрожь.
Дав задний ход, я развернулся на север и на скорости в сорок километров в час спустился к поселку. Справа, возле пожарной части – помню, я мимо нее проезжал – стояло отделение милиции. Я притормозил, всматриваясь внимательнее. Остались только головешки. Почему ночью я не видел огня? К кривому столбу автобусной остановки кто-то привязал лошадь с казацкой упряжью; та подняла голову, услышав шум двигателя. На пожарище играли измазанные копотью дети. Я еще больше сбавил ход. За пожарной частью, на открытом пространстве – треск, смена кадра, картина совсем из другой сказки: мужики в праздничных пиджаках и чистых рубашках, бабы в цветастых платках, дети с чистыми личиками и девочки в светлых платьицах; все стояли с красными флажками в руках, накрахмаленными знаменами и транспарантами: «ДРУЖБА С СОВЕТСКИМ СОЮЗОМ – НЕОТЪЕМЛЕМАЯ ГАРАНТИЯ БЕЗОПАСНОСТИ ПОЛЬШИ», «БОРЬБА ЗА МИР – ОБЯЗАННОСТЬ ВСЕХ ЛЮДЕЙ ТРУДА», «ДА ЗДРАВСТВУЕТ РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКИЙ СОЮЗ», «ДЕРЕВНЯ С ГОРОДОМ, ГОРОД С ДЕРЕВНЕЙ». На парковке у пожарной части их ждали автобусы, из громкоговорителей хрипел «Интернационал». За углом сложили высокую поленницу, на ней лежал пузатый мужчина в черном костюме, скрестив руки на портрете Ярузельского. Поленницу обходил старик в парадном мундире пожарного, в блестящей каске, и окроплял землю кровью петуха, которого держал высоко над головой за вывернутые крылья, – петуха, которому он только что перерезал горло. Я тряхнул головой. Другая сказка – или, собственно, одна и та же? Пожарный завершил обход и поджег поленницу. Из пожарной части вышел милиционер с разрисованной пеплом круглой физиономией, сжимая в руках каменную урну с примитивным изображением человеческого лица. Бабы натянули платки на глаза, мужики склонили красные знамена. Девочка в белом платьице, с венком из цветов в волосах, опустилась на колени и легла на землю перед костром. Старик вытянул руку с петухом в том направлении, куда шел черный дым, и, сняв каску, поклонился на все четыре стороны света.
Я нажал на газ.