Читать книгу «Король боли» онлайн.

– Сотня Макаренко!

– Вы кто?

– Пан Случинский из Хростов и фамилия!

Сержант вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами.

– Заходите! Быстро! Осторожнее с лошадьми!

Всадник, тащивший носилки с раненым, вошел первым. Подковы сдирали линолеум, громко стуча по бетону. Сержант дал знак разместить лошадей в кладовой. Всадникам пришлось спешиться еще снаружи. Я разглядывал покрой их штанов и рубах, грубые куртки и плащи, архаичные мушкеты.

Самый пожилой из мужчин, в проволочных очках и с красным шрамом на лбу, тут же накинулся с вопросами на сержанта. Тот с облегчением показал на меня.

– Есть известия из королевства? Правда, что Падлевского русские расстреляли? А генерал Мерославский?

Я покачал головой.

– Мы отрезаны.

Я повел их в заднее помещение. С крыши заглянул Плята; сержант его обругал и приказал высматривать казаков. Я присел на неработающую электрическую печку. В ушибленном бедре пульсировала горячая боль, на затылке наверняка шишка величиной со сливу.

– С чего вам пришло в голову тут прятаться?

– Мы слышали выстрелы.

– Но тут могли быть… могли быть русские.

– Вы же вывесили повстанческие флаги.

Я совсем забыл. На здании почты действительно развевались положенные по всем правилам флаги, красные и бело-красные. Товарищ начальник лично проследил. Завтра Первое мая.

30 апреля 1986 г., ночь

Мы вынесли во двор металлические шкафчики и поломанную мебель из подсобки и кабинета начальника. Получились импровизированные брустверы, за которыми могли прятаться стрелки по краям плоской крыши – восточному и западному, южному и северному. Но, естественно, столько людей в нашем распоряжении не было. Сержант и Случинские остались внизу, а мы с Плятой лежали на шершавом рубероиде за шаткими укрытиями.

Ночь была ясной, от вчерашних туч не осталось и следа. У повстанцев нашлась во вьюках водка, бутылки пошли по кругу. Капрал Бурак, к всеобщему облегчению, упился до потери сознания. Зато поднялся на ноги начальник, с которым случился нервный припадок. Он ругался и грозил всем вокруг, тщетно взывая к гражданской милиции и Польской объединенной рабочей партии, пока у господ Случинских не возникло желание побить его батогами, да и всех прочих он раздражал не меньше. В конце концов начальник почты вырвался из рук солдата, прорвался сквозь наваленную на месте выбитой двери баррикаду и помчался в поле, на ведущую к поселку дорогу, в драных брюках и заскорузлых от крови поручика рубашке и пиджаке. Мы кричали ему вслед, но он даже не оглянулся. Я смотрел с крыши, сквозь щель в крышке опрокинутого набок письменного стола. Плята хотел побиться о заклад, но мы не успели – начальник свалился замертво перед поворотом дороги, на середине склона почтового холма. Выстрелов раздалось не меньше четырех, все с юга, из леса; сколько из них попало в цель, одному Богу ведомо. Начальник кувыркался еще полтора десятка метров, потешно размахивая ручками и ножками, а его головенка подскакивала на выбоинах. Наконец он замер, похоже, навсегда.

Я думал: сержант только что из земли, он не знает, что происходит, нес какую-то чушь – сейчас сюда придут, приедут, из поселка, из города, такая стрельба, что с того, что провода перерезаны. Сейчас придут. Никто не приходил. Наступила ночь. На дороге не появилось ни одной машины. Со стороны невидимых хат холодный ветер доносил лай собак, отрывистое кудахтанье кур, даже запах свежего навоза. Я курил сигарету. Плята чистил винтовки, свою и запасные (оружия у нас было больше, чем рук, способных его держать). Под нами патер Случинский читал над ложем умершего племянника молитвы, в ночи плыл его хриплый бас.

– Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis…[71]

…Я думал: почему они не удивлены? Что они помнят? Или что, как им кажется, помнят? В какое мгновение перед смертью остановилась их память? Они должны стоять, разинув рты, и тыкать пальцами в образы нового мира. Доктор Дерьмер пытался объяснять нечто, для чего у него не было слов. «Средой данного явления всегда является живая материя с высокоразвитой нервной системой и ее непосредственное окружение» Что значит «непосредственное окружение»? Является ли нервная система тура «достаточно развитой»? А лошади? В самом ли деле они выходят из земли? Абсурд! А их одежда, имущество, оружие – почему не целые города? «Процесс ускоряется». Что, собственно, свалилось с неба на Чернобыль, и что теперь падает с облаков на Польшу? Диалектика не может остановиться и вернуться к давно опровергнутым тезисам, так же как Земля не может остановиться в своем движении вокруг Солнца, история не повторяется, не заворачивается сама на себя – история идет вперед, к новому, всегда к новому…

– Sicut erat in principio, et nunc, et semper, et in saecula saeculorum. Amen.[72]

Что было в начале? Вырваться из этой отупляющей рутины работы на государство, вернуться к чистым рассуждениям времен школьной скамьи и великой фамилии Жевецких, когда даже латынь не звучала для меня чуждо. Ночь. Спокойствие. Тишина. Что было в начале?

Не является ли «начало», «principio», попросту тем, что приходит до всего остального, тем, что предшествует времени, – тем, от чего время зависит?

Я прекрасно помнил ту латынь, вкус и запах церковной латыни, запах ладана и шершавое прикосновение к нёбу Тела Христова, когда мы с сестрами и матерью ходили каждое воскресенье перед завтраком в базилику, в каменные тени готики и желтый свет витражей, где рядом с железными канделябрами, на цепях из выслушанных литаний, висели над нами угрюмые ангелы, каждый с большим мечом, нацеленным в макушку детской головки; их не видно, но они там, цепь скрежещет, меч опускается, по миллиметру за грех, по звену за дурную мысль; все дети чувствуют над собой постоянное присутствие карающих ангелов. То, что истинно, вначале всегда невидимо.

Потом я, естественно, перерос старые предрассудки и неназываемые страхи. Осталось лишь то, что ощутимо, упорядоченно, даже среди беспорядка – то есть в соответствии с природой этого мира. Так взрослеет человек – но так ли взрослеет мир?

Рассказанное происходит из нерассказанного. Неправда, что в начале было Слово – то было лишь началом того, что можно назвать и записать.

Плята рассказывал о своих родственниках, он был из Львова, семейное предприятие занималось изготовлением памятников – так вот, Плята оказался специалистом по высеченным на надгробиях эпитафиям. Каменная каллиграфия – непростое и тонкое искусство, нужна верная рука и чутье! Как при стрельбе из винтовки! Разогретый чернобылиновой водкой, он цитировал запомнившиеся ему заупокойные тексты.

Я не думал, что спиртное настолько ударит ему в голову – поскольку он в самом деле встал; встал и тут же рухнул замертво, получив пулю между лопаток.

[71] «Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет пусть светит им» (лат.) – начальные слова заупокойной молитвы.

[72] «Как было в начале, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь». (Лат.)