Читать книгу «Король боли» онлайн.
– Вы пьяны.
– Ха-ха-ха.
Поглощаемая организмом проксика химия, разумеется, не действует на Короля Боли (если только он сам не захочет, чтобы она подействовала) – эффект производит сама атмосфера места и момента. Эта ночь над обезлюдевшим Рио-де-Жанейро, эти тени от дрожащего пламени свечей, многоголосье мелодичных языков Юга и органический запах джунклей, – пьянят столь же сильно. Водка – лишь реквизит вкуса. (Не больно.)
– Вот, к примеру, эти здесь, – Король поднимает стакан, – это внуки левацких наркопартизан из Колумбии и окрестностей. В нормальных условиях они бы попали под влияние цивилизации, даже они, но поскольку каждый держит палец на кнопке холокоста, то ни о каком политическом давлении речь не идет. Это скансен, музей под открытым небом. Потому нужно читать учебники истории. Сколько книг написано о ста днях Вальдеса? Что в них всегда повторяют? Никто не ожидал! Никаких сценариев поражения! Никакого плана! Как дети, что прячут головы под одеяло: не вижу, значит, нет. «Победу терроризма невозможно представить». Ну да, невозможно: потому что они не думали о ней.
– А что бы вы сделали на месте Вальдеса?
Король Боли пожимает плечами.
– Скорее всего, выстрелил бы себе в голову. У него действительно не было выбора. Выбор был у тех, кто многие годы пренебрегал подготовкой и мерами предосторожности.
– Кто-то должен был стать первым, – говорит Джон. – Иначе бы пала Европа. Или Штаты. Южная Америка была принесена в жертву, чтобы стать предостережением для Севера.
– Вы из Казалдалиги? – морщится демон. – Теории заговора нагоняют на меня сон.
– На меня они действуют гипнотически, – бормочет Король Боли. – Как лента Мебиуса и геометрия Эшера.
Джон энергично встает и произносит тост:
– За Вальдеса!
– За Вальдеса!
– И всех остальных бедных сукиных сынов, которых трахнула история.
– Хер ей в жопу!
– Хер!
Пьют.
Рикардо Хосе Мартин Самоза Вальдес, последний президент Чили. Невилл Чемберлен XXI века. Кто-то должен был стать первым; эта участь пала на него. Пока арсенал террористов пополнялся взрывчаткой (пускай даже ядерными зарядами) или химическим оружием, угрозе можно было что-то противопоставить, угрозу можно было обнаружить, оружие перехватить, эвакуировать мирных жителей из зоны поражения; ведь само поле поражения оставалось пока ограниченным. Когда же биотехнологии развились и стали доступными по цене, любой магистр генетики получил возможность устроить в гараже лабораторию AG и стряпать там вирусы смертельных болезней, неслыханных для всего мира, способных за несколько недель распространиться по всему земному шару и уничтожить 99 % популяции Homo sapiens, – и таких ушлепков были тысячи, десятки тысяч – некоторые воплощали свои черные мечты в странах, где аппарат правопорядка практически не существовал… Один раз, другой удалось еще вовремя среагировать. На третий и четвертый террористы осуществили свои угрозы: так Белая Эбола истребила половину населения Ближнего Востока, так LK4 отравил геномы европейцев. Как остановить фанатика с другого конца планеты до того, как вирус будет выпущен на свободу, если все, что вы знаете о нем, – это псевдоним, список его требований и факт, что он действительно владеет этим вирусом, потому что в самом начале он прислал вам образец вместе с некрологами жертв, – миллионы подозреваемых – и несколько часов, чтобы вычислить преступника, – на кону биологическое выживание всей нации, за которую ты отвечаешь, – как остановить это? Никак, разве что поможет случай или глупость шантажиста; рано или поздно кто-то должен был сломаться. Судьба Израиля была у всех свежа в памяти, эти города трупов, пустыни массовых захоронений. Вальдес ничем не отличался от других диктаторов, популистов и олигархов, веками передававших друг другу власть в Южной Америке, – ни лучше и ни хуже. Просто в такие времена ему пришлось править, в такой стране. Возможно, если бы он проявлял пренебрежение к жизни подданных, свойственную царям и генсекам… Но он не захотел иметь на руках кровь соотечественников, он сломался, он стал первым. И дальше все покатилось, как волна падающих костей домино. Каждый успешный шантаж активировал сотни новых террористов. Альтернатива была предельно ясна: либо выполнение всех требований – либо полное уничтожение. Без переговоров, без осады укреплений, без малейших шансов на оборону и контратаку. Terrorismo o muerte.[9] Да, нашлось несколько непреклонных президентов и премьер-министров – и именно потому сегодня джункли дикой AG покрывают большую часть континента. Так или иначе, здесь не осталось ни одной дотеррористической структуры власти.
А что означает «подчинение требованиям террористов»? Стоит подчиниться один раз, придется подчиняться снова – угроза та же. Однако в тот момент, когда официальное правительство становится очевидным образом всего лишь передатчиком воли террористов, а настоящий центр власти переносится в какую-нибудь партизанскую хижину посреди леса или подвал-лабораторию под свалками фавелы, – государство как таковое перестает существовать. Демократический мандат? Закон? Лояльность? Присяга? Гарантия занятости? Ничто больше не прочно, ничто не связывает людей с выполнением распоряжений правительства, переставшего быть правительством, постановлений судов, переставших быть судами, решений парламента, переставшего быть парламентом. Через несколько недель распадаются последние связи. (Вальдес выстоял три месяца.) Дольше других держится армия и подобные авторитарные иерархии. Но когда военные знают, что им надо выполнять приказы террористов… Впрочем, командиры сами поощряют дезертирство. Группа шантажистов также не может выступать открыто, чтобы осуществлять власть напрямую. Во-первых, поскольку старой структуры не существует, физически шантажировать некого: можно угрожать одному человеку или некоему институту, принимающему решения, но не народу, не массам. Только одной реакции в этом случае возможно добиться – истерики и хаоса. Триумф террора – уничтожение государства – это одновременно предел террора как метода: он становится бесполезным. Во-вторых, даже если террористы выйдут из леса, спустятся с гор, выберутся из трущоб с готовыми теневыми кабинетами, тысячными штабами профессионалов, чтобы занять освобожденные от ancien régime[10] должности, поддерживаемые значительной частью общества, даже если это случится, – то в тот день, когда они начнут создавать свои собственные структуры и возьмут на себя ответственность за государство, они станут так же уязвимы для шантажа со стороны всех остальных террористов. Сценарий идентичен, меняются только актеры. Могут ли новые правители реагировать как-то иначе или у них есть какой-то вариант, недоступный для их предшественников? Нет. Они даже окажутся в невыгодном положении: новые структуры мгновенно разрушаются; впрочем, с самого начала значительная часть народа их не признает.
И именно так, в конечном числе оборотов колеса террора, удачи и смерти государство вырождается в единственную стабильную в подобных условиях систему – лишенную всех силовых структур совокупность анархистских мини-сообществ, которые держатся исключительно на законе кулака и страха. Любая расцветающая над анаркиями организация срубается на корню – поскольку она уязвима для террора. Причем проблема здесь не в самом методе смертельного шантажа – на нем ведь давно основана межгосударственная политика, запуск новоиспеченной атомной державой первой ракеты с ядерной боеголовкой представлял в XX веке «утонченный» эквивалент письма, адресованного соседям с требованием выкупа. Проблема в отсутствии баланса: террориста нельзя шантажировать в ответ. Нельзя, пока он не раскроется и пока не проявит привязанность к тому, чего его можно лишить, что можно уничтожить. Жизнь, семья, имущество. (А слова, идеи и религии переживут всё.) По-настоящему защищен от террора только фанатик-самоубийца. Так что идеалом общества Открытого Неба является случайное сборище одиноких камикадзе – необщество. К сожалению – или к счастью – человек – это социальное животное, болтливый zoon politikon[11]. Выжившие обитатели Южной Америки остановились на стадии надсемейных анаркий. Группы крупнее слишком многое могут потерять; меньшие не справляются с физическим выживанием, с защитой от джунклей и AG. Вероятно, здесь обитают и тысячи «племен», состоящих из нескольких, максимум двух десятков туземцев, деградировавших до уровня полуживотных. Но они, и это понятно, ни в каких межанаркийских переговорах участия не принимают и, скорее всего, вообще о них не слышали, будучи отрезанными от сети; и даже если слышали – не имеют доступа к технологии, позволяющей вкуколиваться в проксиков. Однако пугают те, кто может принять участие, но не хочет, – кто скрывается – настоящие безумцы-камикадзе. Каждый отслеживаемый с орбиты неестественный источник радиации, каждое движение, не принадлежащее джунклям, каждая не спрогнозированная инфекция AG, слишком специфическая, чтобы быть плодом Древа Известий или слепым посевом иных дионизидов, – всё это предмет бесконечных дискуссий и споров на встречах в Рио. Всех объединяет только страх. Таковы законы Открытого Неба.
– В последнее время волейболисты хвастались, что после их обескровливания все ДНКовые млекопитающие останутся по эту сторону Атлантики, – говорит химерик, когда они устроились в самом темном углу, вдали от нарастающей сутолоки супремистского скандала. – У них получилось?
Король Боли пожимает плечами.
– У них есть кое-что получше, – улыбается демон. – Новая анаркия, тысяча миль вглубь джунклей.
– Вот именно! Кто им поверит? Даже военная миссия американцев не смогла пробиться дальше сорока миль, хромосомы клокотали у них в ушах.
– Вот именно. – Король кивает. – Девяносто процентов живут в прибрежной полосе, в горах или в не поглощенных джунклями городах, руинах городов. Джункли, полагают они, – это допущение Бога, стихия природы, подпитываемая этими десятками мусорных генетик, выпущенных из очередных лачужных лабораторий, – они сами по себе бессмысленны, нужно только держаться подальше и страдать молча. – Король Боли подливает водки. – А если нет?
Демон скалит клыки.
– Нельзя шантажировать джункли!
Огромный химерик чешет голову.
– Это продолжение той сказки про монстров AG?
Демон продолжает скалиться.
[9] Терроризм или смерть (исп.).
[10] Старый режим (франц.).
[11] Общественное (политическое) животное (др. – греч.).