Читать книгу «Король боли» онлайн.
– Ты узнаешь их по веркпигменту и огням над головами, – предупредила она, выходя из машины. – Если они появятся, падай сразу на колени и целуй асфальт. Не смейся, я не шучу. Здесь даже бетон и тучи на их стороне.
– Я мог бы сбежать под другую братию.
– Не мог бы.
Покинув автомобиль, она сама опустилась на колени и полизала поребрик.
– Я довольно часто навещаю семью, – пробормотала она. – Мне приходится обновлять иммуноверки.
– Ага.
Она пожала плечами и направилась к дому. Акациевая улица, 12 Б.
Аза вошла одна; я остался снаружи. Сидя в одиночестве в закрытом «фиате»[59], я бы выглядел испуганным туристом. Поэтому вышел и, прислонившись к капоту, закурил сигарету. Веркдуй проносится по пустой улице, резкое, голубое сияние муниципальных дизассемблеров[60] – здесь не встретишь мусора, грязи, животных и человеческих экскрементов. Хотя по дороге нам встречались пьяницы и наркоманы, открыто отливающие под фонарями, спящие вповалку на газоне в лужах блевотины и экскрементов, еще не разложенных, в большинстве социалищ чисто, как в люксовых моргах.
В ближайшей подворотне на пластовом стульчике сидит неоновая старушка. Под левой рукой – бутыль верксамогона; в правой – гербовые четки. Хриплым голосом она бездумно молится на перстнях улораных панов:
Она поднимает сухое лицо, отмытое от морщин примитивными косметическими соцверками, смотрит на меня большими глазами – и на какой-то страшный миг мне кажется: она всё видит, заметила, пронзила взглядом насквозь, вирольца под перчатками, ясновельможного пана под социерским одеянием, сейчас выдаст криком всей многоэтажке.
Аза заранее предупредила:
– Никаких крафтовых шмоток, никаких виролец и люксового верктуажа. Только дурак так глупо подставляется.
Поэтому мы переоделись в краковые джинсы и свитшоты, тяжелые пластовые гриндерсы и куртки-бомберы. Перчатки мы взяли, чтобы не отрываться от виртуала; социеры предпочитают более дешевые, нереляционные устройства: стационарные считыватели, сканы жестов и артикуляции, даже клавиатуру и мышь. Вирольца здесь не рулят, вирольца для панов. Перчатки же носит почти каждый молодчик: голая рука – голая душа, прикосновение бывает убийственным.
Краковый материал мягкий, гладкий, машинно однородный. В этом антисептическом дерьме я уже чувствую себя наполовину социером.
Одна сигарета, потом другая. Эти девочки с мертвым котом, эта бабка с четками, эти головы в окнах и эти спившиеся, обдолбанные социеры на балконах, эти молодчики в изредка проезжающих бесшумных тачках, эти девушки в ярких или полупрозрачных платьях, выныривающие из тени подъездов, и пришедшие их забрать на дискоргию или наркопати молодые люди, прокаченные порно-верками в мускулистых сексапильных монстров, мощных, как железобетон, эти собаки и кошки, этот наркоман, совокупляющийся со столбом, эти два пропоицы, матерящиеся во всю глотку друг на друга и на безымянных панов, этот плачущий младенец, этот пацифизд с хлорофилловыми волосами, эта женщина, возвращающаяся с шопинга, эти дети, плюющие на прохожих с крыши, эти старики, загорающие на баскетбольной площадке, этот торговец попелушками[61] и войтылами[62], курсирующий с хриплым пением под балконами, этот героинщик, загибающийся под акацией, эти девочки, эти девочки. Сигарета третья, четвертая. Однажды, помню, фатер отвез меня в социалище, мне тогда было – сколько? шесть, семь лет? – чтобы я увидел, почувствовал и попробовал. – Конечно, ты можешь не учиться. Можешь не делать уроки и не работать ни дня в жизни. Посмотри. – Он вел меня за руку по погруженным в такую же летаргию солнечным кварталам социала.
Короткая мудра рукой в краковой перчатке: отец все еще в коконе, его не отключат по крайней мере двадцать четыре часа, мать не позволит, в этом я могу быть уверен. Другое дело, что с каждой минутой уменьшаются шансы на чудесное пробуждение, вернее, на воскрешение. Я должен об этом помнить, чтобы не дать себя сбить с толку словами. Нет шансов. Есть только глупая надежда Азы, ее упрямство.
Пятая сигарета. Таймер: 19:29. Из окон многоэтажек доносятся звуки заставки к какому-то социерскому шоу. На приват пробивается Липский; я скидываю его в игнор.
Возвращается Аза. Я втаптываю хабарик. Садимся, она заводит «фиат».
– Куда?
– В Двадцатипятилетия. Это на другом конце города.
– Но что они тебе сказали? Он устраивает какие-то аудиенции?
Мои насмешки отскакивают от нее, как от пласта. Она только больше наклоняется над рулем.
– Я дала слово. Он не умрет.
Сжатые губы, ястребиный взгляд, локти плотно прижаты к туловищу. Она нашла себе новую цель, она не изменит однажды выбранной траектории. Социерский «фиат» мчится на скорости семьдесят.
Вместе с бьющими в лицо огнями рекламы кислые размышления: боже мой, что я делаю, ведь я знаком с ней всего несколько часов. Мне следует сейчас сидеть в Преображенской больнице, или висеть, вцепившись в горло Буздигану, или напиваться и сходить с ума в виртуале.
Но теперь, по крайней мере, у меня есть какое-то чувство, что я что-то делаю.
Это правда, что люди в подобных ситуациях всегда цепляются за самые идиотские надежды – шаманы, чудотворцы, святые мужи; как тревога, то к знахарю, – но я ведь не верю в эту байду Азы!
– И что, махнет рукой, и в двадцати километрах у отца отрастет мозг?
– Ты заберешь его из больницы и привезешь туда, куда укажет Крукс.
Мы выезжаем на кольцевую дорогу. Здесь на мгновение соединяется поток социерских машин с люксовыми автомобилями городского центра и субурбийских застав. Аза ведет машину одной рукой, в другой держит сигарету. Она, должно быть, поймала мой испуганный взгляд, приподняла брови.
[59] Модель массового и дешевого автомобиля, производимого в Польше.
[60] Наномашина или система наномашин, способная разбирать предмет.
[61] Ксендз Ежи Попелушко, участник «Солидарности», убитый в 1984 году.
[62] Кароль Войтыла – мирское имя папы римского Иоанна Павла II.