Читать книгу «Король боли» онлайн.

– Не знаю.

Так что, похоже, я моглу пройти.

Дорога вскоре разветвлялась. Одно ответвление вело налево, два – направо, пол-ответвления – прямо, а одна восьмая – вниз. Были также другие дороги, пути промилле, просеки почти-неправды. Я досталу монету и бросилу орла-решку. В итоге я пошлу в основном прямо вперед, немного вниз, а немного назад.

Пробил Зеленый Час. Меня ждали годы уныния и мгновения радости, ждали жизни счастьянесчастья. Я погружалусь в глухое безлесье и скучное бесполье. Там я встретилу странника без лица, он подарил мне молочный кристалл: память. И я помнилу, как рожала детей, двоих, троих, пятерых, восьмерых, в освещенной масляной лампой хижине и в темной землянке, работая в поле и работая со скотиной, рожала детей, а потом я умерла. В кристалле имелись также воспоминания отцов, братьев, мужей: как я сражался, убивал, погибал. Я закопалу драгоценный камень страданий на стопроцентной развилке, под засохшим деревом дурных вестей.

В этих пустошах проклятия, среди зарослей зелени, не только я носилу человечий облик. Я встречалу также других иномирцев, рассказывавших вечерами у огня свои истории. Обычно они путешествовали к удалившейся родне, к сынодочерям и братосестрам, которые покинули края камня и закона, отчизны нуля и единицы. Здесь, еще на долготе границы, паломники продолжали говорить именно об «удалившихся», не понимая, почему их близкие уже больше не близкие и почему они отказываются возвращаться во вселенную евклидовых душ.

– Ведь мы их любим, какими бы они ни были. На самом деле им вовсе не обязательно для нас меняться.

Чем дальше мы путешествовали, тем больше менялось все вокруг. Мир превращался в недолговечный сон о снах.

Какое-то время я жилу в плодовом саду, где мы собирали ябруши и олисливы, исключительно ими же и питаясь. Протей благословил этот сад: каждый плод открывал новые двери. Кто-то съел прокисшую ябрушу и родил всевременную тройню: одно дитя старело, другое молодело (с душой эмбриона), а третье жило, прочно закуклившись в одной и той же секунде. Кто-то съел перезрелую олисливу, и его стошнило душой, похожей на мертвого соловья; грызуны и муравьи растащили ее по саду, по лугам и оврагам, смешали с грязью и песком, утопили в болотах и речках. Несчастнуе, я жилу потом временами года и четвертями Луны, говорилу тучами и дождями, воскресалу в прогнившей лесной подстилке. Я съелу семечки дынегреста – и ничего со мной не случилось, лишь мир утратил ощутимое измерение, отдалились звезды и луны.

Когда мы сможем свободно проникнуть во внутренние заросли? Посетить в духе всю зелень саму по себе? Когда великолепие скуки позолотит свои чары и тени? Были те, кто ждал десятки, сотни лет. Страж Сада, невидимый и неслышимый, способный лишь присниться, отвечалу как Диво: завтра, послезавтра, через тысячу лет, вчера. Каждый ответ был истинным, и ни один ответ не был истинным.

Спавшая среди высоких стволов сада зеленоволосая дриада поведала свою историю: она пришла за дочерью, которуе уже былу чем-то/кем-то внеличностным, не существовалу ни в одном конкретном индивидууме, проявляясь лишь во вспышках коллективной души среди обширных созвездий знакомых. Но дочь именно этого и хотелу.

– Ону позналу разнообразие благоуханного существования, и всемогущество, и всезатерянность, и улыбчивые чары непонимания…

– К удаленцам, к удаленцам – все мы ведь этого ждем.

– Но нас держат тут вовсе не по злобе, вовсе не желают отбить у нас охоту. Ожидая – мы ждем. Живя – становимся иными. Некоторым требуется много лет, некоторым – дни.

– Именно таков рай детей Протея?.. Жизнь за вечным шлюзом, под буфером когито, в анклаве душелюбных душ?

– Нет, солнце, нет. Но мы прилетаем к ним прямо из мира, который не является точным образом мыслей, не отражает истины разума, НЕ ТЕЧЕТ. Как же долго нам приходилось существовать в нем иными, до того, как мы оказались в духе! Мы родились и жили с камнями в мозгах. Так что нам требуется карантин – отвыкнуть от привычного, отнормалиться от нормального.

Или карантин для мира материи, думалу я. Пока именно он не перетечет в рай Протея – и тогда все мы будем жить рядом друг с другом, без шлюзов, буферов, фильтров, будто жаворонки, сон, приснившийся из ничего или из вращающихся звезд.

Познав двузначность и мимолетность существования, они улетали в заросли, вольноотпущенники-удаленцы. Приснилусь ли им Страж Сада и сказалу, что уже можно? Я хотелу сбежать, выскользнуть в одиночку, но куда бы ни поворачивалусь, в поле мне и так было польно, а в лесу – лесно. От самого себя не сбежишь. Не выплывешь в новую географию, когда ее продолжает отображать старая голова.

В объятиях полуночного сна я началу копать под корнями деревьев. Каждое из них росло из посаженного кристалла памяти. Можно есть плоды и меняться годами, но можно дотянуться до источника, рискуя отчуждением сердца, шипастым узлом языка и молчания. Под прикрытием ночи, под крылом ворона я вгрызлусь в землю, пухлую от теплых воспоминаний, чуждоживя чуждоживно в сотнях, тысячах судеб – пока не распозлусь на все стороны света и человека, и только тогда я смоглу снова прорасти и расцвести к свету, уже в чашечках свободных чувств. Тут или там, эта душа или та, одну или семеру, по ходу времени или против времени… Я чувствовалу все, существовалу повсюду.

Я с трудом вырвалусь обратно в единосущность – настолько забылусь в цветах, в океанах разноцветных ощущений. Чем я былу в ту ночь, которой сегодня уже нет?

Артур Желиво плавал в цветах, на волнах с каждым разом иных миров, расчеловечивая душу и дыхание среди маков, васильков, незабудок; он то выныривал из омута флоры, то снова в него погружался, пока май с июнем не догнали его и не выбросили на берег лета, где он остался лежать, освещенный лучами солнца, колеблющийся и мерцающий.

Я наделу личность – но он не узнал меня, когда я примерцал рядом. Возможно, он специально себя ослепил; неведение – тоже дар Протея, дар неожиданности, озарения, неочевидности.

Нас миновала стая физик, пролетели языковки и повествованки, исторница наклонила на полградуса вертикаль и горизонталь, и я почувствовал себя будто на пополуденной прогулке в садах маркиза де Жирардена, ах, chassez le naturel…[169] Если бы ты очеловечился – какие были бы у тебя лица?

– Можно?

Артия, скромно покраснев, села, подобрав под колени широкую юбку светло-голубого платья.

Я бросил сюртук на цветочные грядки рядом, устроившись на почтительном расстоянии. (Еще на полградуса накренилось небо и Солнце.) Мы наблюдали за соревнованиями телопрыгов и жизнедоев. Небо над нами переливало свои бескрайние просторы в соседние. Из ярко окрашенных чашечек цветов били фонтаны пыльцы воспоминаний; мы вдыхали Скандалы, Романы, Трагедии, Экстазы…

Именно так мы с Артией когда-то строили миссионерские дома, основывали проклятые династии, грабили сокровища королей и соблазняли медооких египтянок.

Протей прохаживался среди своих детей, потряхивая миром.

И так вышло, что Артия меня узнала.

– Пан Костшева! Воистину, это уже переходит все границы!

Я перешел все границы.

[169] Гоните прочь естество (фр.).