Читать книгу «Король боли» онлайн.

– Да проглоти ты наконец эти угрызения совести!

– Почему вы меня не слушаете? – крикнул я; мастер казней ударил меня палкой по гниющей ноге, и я крикнул еще раз, уже тише, ибо мне не хватало дыхания: – Почему вы мне не верите? Ведь именно для этого я был вам нужен: чтобы я разбирался в том, в чем не разбираетесь вы, чтобы я чувствовал то, чего не чувствуете вы. И это вовсе не вопрос совести, лишь практической невозможности. Я вам это повторяю и повторяю. Их не перевести на другую сторону, поскольку НЕТ НИКАКОЙ ДРУГОЙ СТОРОНЫ, есть только переправа, переправа без конца, вечное путешествие в незнаемое, во все новое и новое, и новое, и новое; но в этом новом ты никогда не найдешь своего «нового человека» – на которого ты мог бы указать, описать его и сказать: отныне человек является таким и таким. Разве что под конец времен поставишь над каждым мастера боли с палкой и капюшоном, чтобы тот за ним надзирал и дрессировал его в этой новой каменной и неизменной человечности. Но и этого мало! Ибо взгляни на меня – кто должен дрессировать дрессировщиков? Кто должен писать стихи для стихотворцев? И для следующих стихотворцев? И для следующих?

– Я этого, – Р. Г. Вилло, стоя надо мной, продолжал с тупым, воистину старческим упрямством колотить тростью по камню, – не при-ни-маю!

– Вы думаете, будто я сдался? – В моей почерневшей левой руке, под кожей, клубились огненные змеи, раздутые, заполненные кислотой слизняки. Зубами и дрожащей правой рукой я содрал остатки тряпок, которыми еще в Ц. пытался перевязать раны. Из опухшего тела потекли вонючие выделения. – Я не сдался. Только решение совсем иное. Вы его не понимаете и не поймете, вы не родились в театре, не умеете так развлекаться, – я провел полумертвой конечностью по камням, липким гноем рисуя на стене камеры пыток прямые линии и полукруги. – Ибо решение – не власть над всем. Не контроль всего, не планирование и созидание в соответствии с планом, и не человек, придуманный тем или иным гением, как и не человек, придуманный природой.

Я уже чувствовал, как в стене позади меня шевелятся камни. Стоны и крики из дальних камер звучали все слабее и слабее, пока не утихли полностью. Свет керосиновых ламп менял цвет. Гангренозные рука и нога то пылали огнем, то вновь пульсировали жутким холодом.

Врилло не мог согнуться, наклониться, и потому лишь прижал подбородок к груди и ткнул меня концом трости.

– Что ты там творишь, мерзавец?

Я поднял взгляд. У мастера-палача, ординарца и солдат сползли с мышц и костей одежда и кожа. Камни и железо парили в воздухе, невесомые будто пух. В начертанной на стене пентаграмме тени мерцали неясные очертания; затем стена рассыпалась, будто детские кубики от толчка взрослого. Я вскочил на ноги, сбрасывая оковы. Сквозь толстые кости имперских казематов пробились снопы солнечного света. Запахло весной. Дрожала земля. Так я развлекался.

Коснувшись груди Гаврило, я вырвал из нее пули, болезнь и старость.

– Я меняю правила игры.

Постнигилизм (III)

10. Людвиг Виттгенштейн, «Философские исследования»: Язык – это лабиринт путей. Ты подходишь с одной стороны и знаешь, где выход; подойдя же к тому самому месту с другой стороны, ты уже не знаешь выхода.

Так, при определенных обстоятельствах можно изобрести игру, в которую никто никогда не играл. А возможно ли такое: изобрести игру, в которую никто никогда не играл, при том, что человечество никогда не играло ни в какие игры?

Между следованием правилу и подчинением приказу существует аналогия. Мы обучены следовать приказу и реагируем на него соответствующим образом. Ну, а что, если один человек реагирует на приказ и обучение так, а другой иначе? Кто из них прав?

Представь, что в качестве исследователя ты приезжаешь в неизвестную страну, язык которой тебе совершенно незнаком. При каких обстоятельствах ты бы сказал, что люди там отдают приказы, понимают их, подчиняются им, противятся им и т. д.?

Совместное поведение людей – вот та референтная система, с помощью которой мы интерпретируем незнакомый язык.

Представим себе, что люди в этой стране заняты обычной человеческой деятельностью и пользуются при этом, казалось бы, членораздельным языком. Присматриваясь к их поведению, мы находим его разумным, оно представляется нам «логичным». Но пытаясь выучить их язык, мы обнаруживаем, что это невозможно. Поскольку в нем нет устойчивой связи между тем, что они говорят, произносимыми звуками и их действиями. И вместе с тем эти звуки не излишни, ибо, если мы, например, заткнем одному из них рот, последствия будут те же самые, что и с нами: без этих звуков, я бы выразил это так, их поведение станет хаотичным.

Надо ли говорить, что у этих людей есть язык, приказы, сообщения и т. д.?

Назвать это «языком» не позволяет отсутствие регулярности.

Подумай, однако, вот о чем: есть разновидности игр, аналогичных виттгенштейновским языковым играм, в которых отсутствует понимаемая таким образом регулярность, поскольку правила игры подвергаются изменениям прямо во время хода – в какой-то мере они являются элементом самой игры. Подобные игры мы находим, например, в широко понимаемых искусстве и культуре (например, литературе), а также в психологии интима (например, в искусстве соблазнения).

Внимание: это не означает, что игра в данный момент вообще не имеет никаких правил, либо имеет некие скрытые метаправила, которые – для разнообразия – постоянны. Однако это означает, что функции действие-реакция невозможно охватить в виде универсальной схемы; что регистрация данного «приказа» и «действия» ничего нам не объяснит; что изучение подобного языка (игры) значительно проще посредством активного участия в игре (так называемое «игрового мышления»), чем посредством наблюдения и подражания со стороны.

Подобного типа СВОБОДНЫЕ ИГРЫ не имеют правил «для обучения» в старом смысле. Человек, «изъятый из свободной игры» и возвращенный в нее после отсутствия, должен учиться ей заново – невозможна экстраполяция правил игры за ее пределы. ИГРА является одновременно изучением и созданием правил. ИГРА есть изменение правил. ИГРА есть участие (погружение) в процесс непрерывных изменений правил игры.

Он не имеет никакой цели, никакой управляющей им логики, не стремится ни к какому порядку, ни к какому совершенству, не гарантирует даже прогресса посредством накопления памяти о предыдущих состояниях игры. Он не подлежит обоснованию ни изнутри, ни снаружи.

11. Новая человечность есть свободная игра.

Линии сопротивления возникают и исчезают. Один раз бытие человеком означает одно, в другой – другое. Линия сопротивления может превратиться в свою противоположность и обратно (например, сексуальность в асексуальность и снова в какую-нибудь «сексуальность»). Линии сопротивления не могут исчезнуть полностью, поскольку именно они являются предметом (материей) этой игры.

В данный момент в ходе игры линия сопротивления имеет абсолютную ценность, НЕСМОТРЯ НА ОСВЕДОМЛЕННОСТЬ ИГРОКОВ В ТОМ, ЧТО ОНА НЕИЗБЕЖНО ПОДВЕРГНЕТСЯ ИЗМЕНЕНИЮ,

Это не есть нигилизм.

Обретя технологические инструменты для автоэволюции, человек сделал самого себя культурной переменной.

Человек не есть предмет игры. ЧЕЛОВЕК ЕСТЬ ИГРА.

Часть третья: Grind[164]

[164] Изнурительная однообразная работа (англ.). В компьютерных играх гриндом называют повторяющиеся, однообразные, не несущие значительной опасности действия, позволяющие игроку набирать опыт.