Читать книгу «Король боли» онлайн.
– Что говорят?
Манаго изображает рукой волну.
– Плюм, плюм, плюм. От триумфа до катастрофы. Колышемся.
– Ты всегда повторял, что решают первые полчаса.
– Гм… да, мы тебя ждали.
Лаура не понимает. Она должна вытышить, что тут что-то не так, но чувствует, что сама полностью выдает себя шартными матриками замешательства.
Она берет Еву за локоть.
– Говори! Что там? Что ты тышишь?
Что-то тут не так. Burial замедляет темп – так бьется сердце издыхающего левиафана фабрик и железнодорожных вокзалов. Уродливые солнца нагой электрики прожигают зрачки Лауры, она жмурится, глаза слезятся, и вокруг деревянных хитрин разрастаются волнистые ореолы мягких красок, ореолы, облака, перевернутые озера, все стоят с головами, погруженными под, то есть над их поверхностью. Лаура моргает, моргает.
– Ева! Что там?
Но Ева тем временем выскользнула из-под руки Лауры, скрывшись где-то в лабиринтах комхарта и светских водоворотах. Лаура отталкивает руку манаго, шагает между хитрин. Это он? Не он. Он? Он?
В итоге она прозевала момент, в котором опилки начинают ориентироваться в соответствии с магнитом – тяжелый стократный тых обрушился на нее, словно шквал на парусник. Лаура шатается, прикусывает язык, сжимает пальцы на сумочке. Наступила инверсия всеобщего внимания. Они, может, не смотрят, но оборачиваются, наклоняются, настораживаются и тышат – Лаура это чувствует, у нее нет сомнений, – они все тышат отнюдь не арты РР, но ее, именно ее, остановившуюся на полушаге между одним и другим раскидистым комхом. Почему? Что случилось? Кто-то что-то сказал, дал им знак? Или все совершилось за счет матрик?
Нетота не понимает, нетота не знает. Она уже в панике ищет взглядом Густава, будто серна в свете фар посреди асфальта. Он? Он! Он!
Держит под руку Еву, следуя в кильватере ее бюста.
– …что придет…
– …как и обещал, не напишу же я вам эту чертову автобиографию за неделю…
– …но пришла, прошу любить и жаловать!
Пришла, пришла. Лаура невольно отступает на полшага, уходит еще глубже между кленовыми хитринами. Но он, он утышил ее безошибочно, для нее нет спасения. Он приближается на крыле Евы Химеры, подруги-изменницы, приближается. Густаво Рак-Рачинский: белая крестьянская рубаха, распахнутая на волосатом торсе, кожаные штаны рокера, на голове грива-буря, на роже смотр мимических мышц, в лапе доисторическая пахмодия из козлиного рога. Опилки расступаются и снова петлями окружают магнит. Надвигающийся шквал почти прижал Лауру к хитрине.
Все они вокруг, в шуме угасающих разговоров, с бегающими взглядами, дышащие в ритме индустриальной меланхолии басов, все собравшиеся под высокомерными алтарями машин, – будто хотели выгрызть из нее легкое мозг сердце поджелудочную железу печень.
И все это изливается из нее открытым пахом, как всегда.
– Не ври! – отвечает ей Ева. – Ты сама хотела! Ты это обожаешь. Постоянно добровольно за что-то берешься – занятия со студентами, конференции, записи, переводы для официальных лиц. Чтобы не иметь возможности сбежать, заслониться от них.
Нет, нет, неправда! Она вовсе не хотела сюда приходить! Это Ева ее заставила, затянула силой-хитростью! Ева, проклятая Ева, которую подкупил Рачинский обещанием автобиографии эксцентричного гения, блефом внушила нетоте несуществующую дружбу, это все Ева. А я не хотела, не хотела!
Она задыхается, карнавально-лихорадочный пульс поднимается к голове, дрожат фалгующие мышцы, лицо и обнаженные плечи пугуют яркими глиссами, симметричными ее красному дярному платью. Если бы не явный абсурд, она бы сейчас втолмачила бы в себя тропическое возбуждение, эротическую малярию чувств. Но нет. Она лишь немо давится. Что, что, что это, что это?
А Ева, будто хищник, догрызающий уже истекающую кровью жертву, снова отвечает:
– Ты, ты, ты! Твоя душа на гинекологическом кресле.
Густав Рак-Рачинский слегка кланяется
(в психушке или в Лувре)
покачивая длинной костяной пахмодией, будто дирижер палочкой, перед всем своим тыховым оркестром, ближними и дальними архи-комхартами, чтобы завершить симфонический пассаж на лбу губах груди бедре Лауры. Раздаются несмелые аплодисменты, щелкают фото- и пахоаппараты, кто-то смеется, кто-то восторженно вздыхает, восхищенно шепчет. Имаго-манаго сияет, будто вступая на витражи. Дамы и господа, «Внутренний фронт»! У Лауры перехватило дыхание, она беспомощно повисла на ветви хитрины, с по-лебединому поднятой головой глотая долгий густой оргазм. Ее узнали по матрикам.
Нет нет нет неправда она не хотела не она нет нет та темная личность из ее снов нет она нетная нет нет.
И вместе с тем она уверена, что никогда больше не испытает столь тотального просветления, такой чувственной редукции, ангельского переселения в полностью основанное на чужих чувствах эфирное бытие – вознесенная на алтарь зверей и богов, на грань внетелесного блаженства.