Читать книгу «Король боли» онлайн.
Рак склонился над ней, демонстративно глотая остывающие матрики.
– И какая тебе, собственно, разница? Я пережег тебе контуры, – послюнив большой палец, он прижал его ко лбу Лауры, низко между бровями. – А если бы я выдумал в своих фантазиях это чувство и все его языки, если бы это был лишь мой личный вымысел – разве ты не влажнела бы точно также на гимнах тыха?
Она с ужасом поняла, что Рак прав.
Плевать на биологию, миллиарды лет эволюции, законы царства животных, плевать на юбки матки Приапы Камасутры. Все разыгрывается на языке, то есть в переводе. Да, история культуры стоит на стороне традиций, но в любой момент может явиться среди смертных такой Густаво Рак-Рачинский и вывернуть все наизнанку, создать творение искусства – конструкт чувств – какого не знал мир.
С тех пор она была начеку. Закончились дни сказочной богемы. В мастерской РР властвовал Старый Загрей, Лаура смотрела на них с одинаковым недоверием: на металлический стеллаж, на который наматывались ее сны, и на лихорадочно мечущегося художника, порождавшего невидимые шедевры. И хотя сказать о них она ничего не могла (полная безошибочных слов в шести цветах), она не сомневалась, что именно гласк ее паха – их зимние дни и ночи, мерцающие в его снах, – придают форму и матрику артам Рачинского. Что-то перевернулось, что-то закончилось. Будь она обычной любовницей-музой… Но в союзах здоровых людей с неполноценными всегда есть нечто подозрительное
(Этого не подделать! Этого беззаботного разврата, распростертого навзничь перед всем миром!)
а Лаура уже пересекла Рубикон, и когда РР так ее тышил
3. Внутренний фронт
Массивно, по-мясницки, беспардонно, насквозь – она просыпается в холодном поту, все еще с его лицом-лампионом перед глазами.
Тринадцать пятьдесят. Она принимает душ, чистит зубы. Однако ей не удается избавиться от привкуса вчерашней ночи, к тому же ее снова мучают дурные предчувствия перед вечерней премьерой (она пойдет, должна пойти). Старый вкус табака можно перекрыть только свежим. Стоя у чердачного окна, выходящего на пейзаж прошлого века из голубей и антенн, она закуривает сигарету, и уходящие к небу ленточки дыма раскладываются в спектр генеалогии никотиновой литературы. На язык так и просится набор потертых эпитетов. Как в Малом Сташице, когда она впервые попробовала табак в кругу четырех девочек и все шепотом рассказывали друг другу подслушанные матрики сигарет – что они рватные, михурные, пугово плоские, или, напротив, вывростные, буэ-э-э, – не имея ни малейшего понятия, что эти слова означают. Стряхнув пепел, Лаура давится смехом. Прошло пятнадцать лет, но она по-прежнему не имеет понятия. Переведет безошибочно – но не узнает, нет. Она затягивается тремя размеренными вдохами, как если бы
Проверяла объем легких. РР смотрел на нее с антресолей закопанской хижины Конопляного, сидя на краю и болтая в воздухе ногами, будто Питер Пэн в версии для взрослых. Густав пребывал тогда в глубинной фазе, «искал равновесия матричных давлений», как годы спустя напишет в «Выборчей» восторженный критик.
– Знаешь, что говорят про слепых? Будто у них вдвое острее слух.
– Неправда, им просто приходится слишком сосредоточиваться на звуках.
– Именно, – он вглядывался в нее телескопическими глазами пророка Апокалипсиса: перепугается ли незнакомая девушка и сбежит, или размякнет на месте, как кролик под ядовитым гипнозом змеи. – Ты точно так же сосредотачиваешься.
Тоже неправда. Потом после полуночи Святой Филипп Конопляный угощал команду другими сигаретами, которые привели Лауру к последнему году в Сташице и Андреевой ночи, когда все объелись печеньем с марихуаной. Рак-Рачинский, который уже положил голову ей на колени и оттуда пыхал Филипповым дымом, безошибочно утышил направление воспоминаний Лауры – схватил ее за запястье, будто мог по ее пульсу в свою очередь вытышить их суть: кто, где, когда, зачем.
– Кто, где, когда, неважно, – она оттрепала его за мясистые уши и чмокнула в нос. – Как так можно? У вас в головах календари, атласы мира, телефонные книги?
Он начал ее тогда щупать, обдувать, пускать в лицо дым. Вывернувшись из его объятий, она, смеясь, выбежала на ночной горный воздух. РР накинул ей на плечи дубленку Филиппа, они стояли на веранде, чувствуя тепло тел и слыша хихиканье остальных.
– Нетотка ты моя, – он выпустил травяной пар под сверкающими, будто на карнавале, звездами, так и не спросив, как ее зовут. – Остались тебе одни мадленки.
Позже она снова перечитала Пруста, уже путешествуя через текст по шестицветным тропинкам чувств, оценивая старческий педантизм памяти француза. Ибо память Лауры плывет по линиям времени не мест или людей, но чувственных ощущений. Накручивающая на себя потоки прошлого матрика пирожного для нее не единичное исключение, достойный аналитических поэм феномен, но принцип, организующий весь мир Лауры.
Время есть мера тирании материи. Чистое сопрано жестяного желоба, теплая плесень дыхания любовника, громоподобная гармония мужского силуэта, шершавая сладость первого летнего плода, – все они, как духи-впечатления, оторванные от килограммов ньютонов метров литров, существуют в вечности, в абсолюте, словно геометрические фигуры, теорема Пифагора или множество натуральных чисел.
Неужели тышащие не имеют подобной памяти? Она в свою очередь не понимала, как вообще можно жить в подобном хаосе хронологизированных, то есть всегда новых и индивидуальных
Голосов, цветов, форм, стрессов, шумов человечества, зачем это им, торговые центры, кафе, тротуары, клубы совместных усилий. Она никогда не может быть уверена, где когда что кому сматрикует в лицо. Сидя на троне красоты, под птичьими прикосновениями парикмахера, с закрытыми глазами поглощая близкие и далекие диалоги и музыку, она пытается представить свою жизнь как жизнь здоровой личности, рожденной для тыха. Она была бы душой общества: у нее имелись бы десятки друзей; имелась бы внутренняя тайная жизнь, отличная от жизни лица, паха и голоса; она участвовала бы в инициативах костелах движениях фондах овсяках рыдзыках[79].
В партиях всеобщего братства.
– Социализм, – начинал Янек свои фанатичные проповеди, – это искусство жизни в кофейнях! Какие эгоистичные соображения стоят за Яношиковым налогом[80]? А вот какие: предпочитаешь жить в роскошной келье, одна в бункере благосостояния под пустыней бедности, или же вести более счастливую, комфортную, здоровую жизнь среди улыбающихся, довольных, красивых и молодых? Во всем этом городском комфорте, которого не существовало бы для нескольких миллионеров, сидящих на своих миллионах? В кафе, бурлящих романтической энергией, в попугайной толпе? Именно на это ты платишь, за это платишь!
Может, да, может, нет. Нетотам труднее продать подобный рай. Лаура задумывается о том, какие чувства свойственны тем или иным политикам. Капиталисты-корвинисты, вероятно, больше полагаются на зрение, а эмоциональные националисты воспринимают все на слух, в виде песни и ритма. Сильно тышащие же легко погружаются в потоки уличных матрик, им немного нужно, чтобы по-настоящему ощутить себя частью общества, и это чувство предшествует теориям и рассуждениям. А Лауре приходится
Подслушивать, запоминать, образование переводчика никогда не кончается: возникают новые слова, новые фразеологические связи, старые слова дрейфуют в девственные ассоциации, постоянно вращается калейдоскоп описываемых и потому ощущаемых впечатлений.
– Как ты можешь меня так отталкивать? – полушепчет в мобильник крашеная в розовый цвет девушка-подросток. – Ты что, не понимаешь, что и его тоже ранишь? Мы были по-настоящему близки. Но ты никому не доверяешь, не позволяешь им реализоваться. Если никого к себе не допустишь, не обретешь того чувства безопасности. Как, думаешь, я себя чувствую? Я заслуживаю куда более богатого союза!
Лаура полна восхищения. Как быстро они научились языку сердечных эгоизмов! Хватило нескольких лет телевизионных сериалов, в которых знаменитости разговаривают фразами нью-йоркских психоаналитиков, – и все польские девушки-подростки уже знают, что им чувствовать, чего требовать от своих любимых и друзей, и какими сравнениями описывать душевное спокойствие. Можно сказать, почти открылось новое чувство и новый слой реальности: утонченная химия общественных отношений, переплетенная с экономикой удовольствий.
Спрятавшись за завесой опущенных век, в надежде не выдать себя зеркальными матриками, Лаура пытается перевести односторонний диалог девушки на дотелевизионный язык – получится ли вообще? И какая в таком случае разница между этим порождением поп-культуры и всем творчеством Рачинского? «А если бы я выдумал в своих фантазиях это чувство и все его языки…»
Звонит Ева.
[79] Ежи Овсяк, Тадеуш Рыдзык – современные польские общественные деятели.
[80] Специальный налог в Польше, выплачиваемый более богатыми территориальными единицами в пользу более бедных (назван по имени легендарного польского разбойника).