Читать книгу «Король боли» онлайн.
Массивно, по-мясницки, беспардонно, насквозь, до костного мозга души, до позвоночника сна. Она просыпалась и спрашивала РР: «Что мне снилось?» Он лениво улыбался, будто сонный каннибал, сытый гиппопотам с клочьями ее матрик на влажных клыках. Лауре оставалось лишь кислое послевкусие ночи на языке. В передачах с другой стороны фронта культуры. Из соседнего королевства чувств. Она ведь читала.
В «Sotterranei di sogni», последнем написанном перед смертью рассказе Итало Кальвино, предназначавшемся для его проекта «I sei sensi», героиня страдает нарушениями сна, вызывающими кошмары у ее любовника: во сне она бессознательно пахует ему ужасающие матрики, тернистые последовательности тыховых ассоциаций. Лаура наткнулась на эту книжку в последнем классе лицея и тут же отождествила себя с безымянной героиней – ибо так выглядели не только ночи, но и вся жизнь Лауры. Не высыпавшийся любовник из «Подземелья снов» добился визита в авангардную швейцарскую клинику, где несчастную подключили к чему-то вроде прото-МРТ мозга (Итало Кальвино писал об этом в начале восьмидесятых.) Устройство точно отображало неврологическую активность исследуемого также в тех фазах сна, которые никто и никогда не помнит после пробуждения. Ибо на самом деле мы видим сны дольше и больше, чем проявляется на поверхности сознания, даже когда оно доведено до кипения гипнозом или наркотиками; есть такие впечатления погруженного в медленный сон мозга, которые с момента зарождения Homo sapiens остаются заключенными в катакомбах души. Никто об этих впечатлениях никогда не рассказывал, никто их не проанализировал, не извлек на свет – пока машина не подсмотрела за мозгом, видящим полностью недоступные его сознанию сны, грубо вторгшись под череп. Воспроизведенные по графикам активности мозговой коры, сны героини явили некую темную фигуру примерно человеческих пропорций, пахующую с мощностью чуть ли не агонизирующего кита. Кто она? Сама героиня? Ее зеркальное отражение? Некто несуществующий, кого она себе лишь воображает? А если не плод ее воображения – то что? Реконструированные на мониторах в клинике образы нечеткие, крупнозернистые: размытые созвездия точек в двух измерениях, где положению каждой точки соответствует место активности в мозгу. В разрешении сто на сто все выглядит как каракули дошкольника. Грубый силуэт вытягивает конечности-ленты, выплевывает из себя рот-бублик, колышет туловищем, будто полоса дыма. На фоне скачут и мерцают наклонные линии. Существует лишь два цвета: черный и белый. Героиня всматривается в уродливые фотографии поселившегося в подвалах ее разума чудовища, а затем видит его во сне уже сознательно, запоминая, и вновь матрикует вокруг смоляные антирадуги, призраки, химеры, ужасы и паранойи.
Эта идея послужила Кальвино для развития целой антропологии шизофренических индивидуальностей, живущих в частях мозга, к которым у нас нет доступа. Туда ведут улицы с односторонним движением некоторых чувств, но никакие дороги оттуда не выходят. Мы носим в головах бог знает сколько таких темных кукол, аутичных близнецов, они кричат, праржат, бьют огненными головами о дождевые стены наших снов – но ничто не проникает наружу. И они гибнут вместе с нами, бессильные свидетели собственной-чужой жизни. К телу, ко рту, глазам, пальцам остается подключенным только один из узников мозга, обитающий в камере с открытым доступом к чувствам; тот, о котором мы думаем «я». Тот, мысли которого мы слышим. (Мысля.) Когда доступ слишком свободен, неограничен – именно тогда мы имеем дело с шизофренией.
Не каждое чувство, однако, ограждает одинаково толстая стена, не до каждого аппарату тела одинаково близко-далеко, и вот один из Каспаров Хаузеров, живущих в голове героини, вломился в ее тых.
Лаура приняла данный факт с удовлетворением, как подтверждение своего давнего подозрения. Итало Кальвино обратил в конкретику ее стыдливую интуицию: что тых есть чувство, входящее в человека глубже всего, нечто вроде обоняния души, чувствительного к матричному фону тех инстинктов и внешних сигналов, которые в более слабой и искаженной биологией тела форме иногда так или иначе прорываются в виде румянца, учащенного дыхания, мимики и тембра голоса, эрекции, феромонов, расширения зрачков. Не просто так половина древних пророческих ритуалов и религиозных обрядов разговоров с божествами основывалась на тыхе, что уходит корнями значительно глубже, чем в орфические культы, задолго до момента разделения религии и искусства. Лаура легко находила себя в догадках древних, в их по-детски безошибочных рассуждениях, в четком, как в каталоге, распределении: visus, auris, thetus, odoratus, sapor, tactus. Каждое Чувство сопровождалось монаршим атрибутом – зеркалом для Зрения, музыкальным инструментом для Слуха, пахмодия для Тыха, цветок для Обоняния, плод для Вкуса, арфа для Осязания. У Аристотеля в De sensu et sensibilibus ей встретился такой пассаж: «Осязание исходит из земли, а вкус является лишь неким видом осязания, так же как тых является неким видом обоняния. И поэтому орган их восприятия (то есть вкуса и осязания) находится около сердца, которое противоположно мозгу и является самой горячей из частей; в то время как органы тыха и обоняния оказались в соответствующей близости от мозга»[77]. В свою очередь, святой Августин писал в De quantitate animae[78] о нетотах, что «им отрезали душу от тела». Евреи и арабы – Хунайн ибн Исхак, Авраам бен Меир ибн Эзра, Моисей Маймонид, – идя вслед за Галеном, относили тых к «внутренним чувствам», sensus interiores, вместе с воображением, интеллектом и памятью, поскольку он, казалось, работал без каких-либо телесных органов. Брейгель в «Шести чувствах» изобразил его как нагую женщину, плывущую во сне в облаках видений окружающих ее спящих фигур, облако среди облаков. Декарт считал тых единственным чувством, воспринимающим мир непосредственно из шишковидной железы. Лишь современная нейрология переместила тых в миндалевидное тело. Именно оттуда вытекают
Страсти, страхи, интуиция, ярость и фобии, именно так ударяет сквозь череп розовый луч откровения: дыхание отступает с губ в легкие, шаг назад, капли пота на лбу, бледность на лице.
– Сука, вот же сука.
А Рачинский, самодовольная тварь, вытерев руки грязной тряпкой, лишь отвесил шутовской поклон на фоне стрельчатой хитрины.
– «Бог в дом», версия третья, химия на радикалах.
Нокаутированный экспрессией этого комхарта коллекционер аж отшатнулся к противоположной стене мастерской, и лишь ощутив за спиной холодный бетон, вернулся в вертикальное положение.
– Охренеть. Если можно так выразиться. Вы кончите свои дни в психушке или в Лувре. – А когда РР в ответ в очередной раз размашисто поклонился, добавил: – А скорее всего, и там, и там.
Лаура принесла подогретую в микроволновке пиццу, они положили тарелки на перевернутые баллоны со сжатым воздухом. Ели стоя, пластиковыми приборами. Рак ел пальцами. (Она все время ему повторяла: «Ты жрешь как дикий татарин», и тогда он демонстративно вытирал жирные ладони об обнаженный торс.) Она принесла еще пиво; кратчайший путь от холодильника вел через ряд законченных комхартов, Лаура бесцеремонно перескочила через стеллажи.
Коллекционер смерил ее тем же взглядом, которым до этого пронзал Густава.
– Вы уже в этом живете.
Наверняка он уже как-то уложил это себе в голове. Мощь комхартов Рачинского была слишком велика. Другое искусство – искусство других чувств – едва проскальзывает по человеку. А тут – тут мы вламываемся прямо в подземелья снов.
Лаура, естественно, не собиралась рассказывать ему о своем увечье, лишь потупила взгляд, чтобы не выдать себя перед РР: она только что пережила собственное малое откровение. Ибо именно в этот момент, шагнув холодной ногой за суккубический круг чувственной страсти, она поняла, что Густав действительно может быть – будет – является! – таким гением, каким заявляет себя перед ней в своих горилльих тирадах. Роман с проклятым художником, роман как весенняя гроза – почти обязательный танец юности. И верит ли тогда девушка, что судьба бросила перед ней на колени нового Бэкона Пикассо Гогена Кобейна? Девушка на самом деле не верит. Но молчаливое принятие этого допущения – этакий театр эмоций и слов – является частью условности самого Романа, придает ему весь вкус, смысл и ценность.
Коллекционер ушел, и Лаура снова начала Рака допрашивать, разгадывать.
Но в чем познается величие в искусстве? Ведь не в творениях искусства как таковых. Нетотство могло даже оказаться полезным, давая более чистый взгляд, незамутненный личной восприимчивостью или ее отсутствием.
Однако Рачинский высмеял Лауру, не скрывая своего презрения.
– Описать? Описать? Ты сама мне описывала! Красивее, чем сумел бы я сам!
– Не шути, ведь все это была лишь риторическая игра. Как те небывало утонченные дискуссии о книгах, которые никто не прочитал.
– Именно! Все разговоры об искусстве так выглядят, – он сгреб Лауру медвежьей лапой. – Нетота или не нетота – вы тышите одно и то же. То есть ничего.
Она фыркнула ему в глаза.
– Только великий Господин Художник поймет!
– Поймет, не поймет – все равно не опишет, – он рывком развернул Лауру лицом к новейшему арту в серии, впечатляющему комху, поставленному на двухметровой хитрине перед вытаращившимися на кладбищенский вид асфальта и грязи окнами. – Если бы то же самое можно было передать парой фраз, зачем кому-то приходилось бы впустую тратить время на искусство?
Лаура коснулась кончиками пальцев ребер тупого металла. С тем же успехом перед ней могла стоять решетка из автомобильной мастерской или с сельской бойни.
– Значит, речь идет о чисто чувственных ощущениях, да? И если у тебя нет этого чувства, то все построенное на нем искусство не имеет смысла.
Одна лапа РР потянулась к груди Лауры, другая – под пояс ее джинсов, вниз и вглубь.
– Представим себе другие чувства, – зашептал он сзади, по-вампирски наклонившись над шеей Лауры. – Десятки, сотни чувств. Которыми мы не обладаем, и которые мы неспособны упаковать в наши обезьяньи понятия. Соображаешь?
– Угу. Соображаю.
[77] Аристотель. О чувственном восприятии (с изменениями).
[78] «О количестве души».