Читать книгу «Король боли» онлайн.

…За колоннадой был умывальный зал, а дальше – зал с отверстиями в каменном полу. Стену напротив покрывало стальное зеркало, сейчас мутное, в которое подобно выгоревшему маслу влилась ночь. Амур показывал на него стрелой на языке. Зал был пуст, но не в зеркале, не в зеркале. Кто же любуется физиологией нечистот? Тогда я перестала верить в сон. (Во сне.) Такое бы мне не снилось, только не мне.

…Он сидел там недвижимо, когда я возвращалась. Тяжелый божок повернулся под моими ребрами, и что-то сжалось у меня в желудке, ниже, вот здесь. Я сошла с дорожки. Старик смотрел прямо перед собой, не на меня. Я подошла медленно, здесь уже была мягкая земля, почва-кровь, а сразу вокруг Старика – трава, густая и сочная. Я встала рядом, по его левую руку. Он не произнес ни слова. Я долго ждала, но он не подал знака. Я могла заглянуть ему в лицо – если бы он встал, я доставала бы ему до груди. Тыльной стороной руки я провела по его плечу – теплому, горячему. Он не дрогнул, не подал голоса. То была другая кожа, другой покрывающий тело материал: нечто нескончаемо более прочное, способное выдержать вулканическое напряжение мышц под ним, моя кожа лопнула бы как виноградная шкурка. Я положила ладонь на его руку. Ручка девочки на руке отца. Он ничего не говорит, молчит, не замечает.

…Я приседаю в траве перед Стариком, пытаюсь войти в его поле зрения снизу. Но он продолжает молчать. Я прижимаюсь щекой к массивному бедру, еще более теплому, опускаю на него голову. Пахнет не как от старика, но от как сохнущего после тренировки атлета. Капельки на его драконьей шкуре с тем же успехом могут быть кристаллической росой. Я собираю их – два, три касания языком. Старик не пошевелился. Он смотрит поверх меня. Ты знаешь, и я знаю, что язык двинется дальше, обратится к голове змея. Мы разговариваем в тишине, мое дыхание, губы, змей вползает между зубов, слышен неуступчивый, немой, властный грохот. Порыв ветра гладит мою спину, вдоль позвоночника. Я положила обе ладони на руки Старика, правую – на левую, левую на правую. Часов нет, лишь амур из оникса вращается внизу, каменная тень гномона ночи.

…И когда горячая кровь наполняет фаллос-дракус, это первое и единственное движение монарха на дубовом троне, единственное его проявление жизни, только так он может высказаться, вырастая на моем языке, среди моего дыхания, касаясь моего нёба. Я расшевелила короля. Сдвинула центр мира. Чувствуешь, как бьется мое сердце? Чувствуешь?

…Он будет расти, а я буду гнаться за его ростом, слово немое на слово, беззвучный тембр на струнах одеревеневших жил, будет расти и пульсировать, дудеть, барабанить, трубить, греметь залпами кулеврин, пока не заполнит обжигающим воплем весь мой рот. Оглушенная, я отвечаю бессвязным слюнявым бормотанием, неуклюже перевожу, интерпретирую в чувствах человека чувства, то есть язык, то есть блаженство бога. Чересчур богатое, оно пережигает мне нервы, выворачивает наизнанку вкусы, мне приходится удалиться, высвободиться, вернуться к словарям. Я возвращаюсь. С последним гласным звуком слюны рвется диалог земли и небес.

…Я знала, что она там стоит, за мной, на дорожке, стоит и смотрит; еще до того, как обернулась. Женщина в белой мантии. Я хотела задать вопрос, но божья смола склеила мне язык и губы. Он сделал меня немой, залил горло своим молчаливым баритоном.

…Я беспомощно утирала рот. Женщина подала мне бокал. Я знала, что выпью это вино – и передо мной откроются врата всех чувств.

…И тогда я проснулась с чертовски трещащей головой.

– Я не говорил тебе, о чем этот арт.

– Ты никогда мне уже не говоришь.

– Потому что ты прекраснее всего их описываешь, Лау, прекраснее всего, прекраснейшая моя.

Но как он на нее тогда смотрел, в какую совершенно несвойственную Раку робость слов и инстинктов она его вогнала – даже нетота поймет, что произошло нечто необычайное. (В ее сне.) Еще в тот же день она обшарила историю его компа. РР тогда уже не читал почти ничего с бумаги. Нашла десятки статей, записей, фильмов, матриграфий по истории западного искусства, «Орфей и греческая религия» У. К. Ч. Гатри, «Искусство и религия: перед разводом» Элвина Доптри, сериал Би-Би-Си о неоязычниках и множество ссылок на дискуссии на форумах историков и теологов.

Хотя, возможно, РР мог случайно выдать себя перед Лаурой, она могла уже давно подсознательно улавливать утонченные сигналы, считывать бессловесные намеки.

Но разве, по сути, не именно на этом основан тых? Разве не так описывали эту чувственную власть тышащие? Любой перевод требует сперва понять разницу между исходным и целевым значением. На сто процентов верный перевод – не перевод.

Тот арт – в конечном счете названный Рачинским «Старик Загрей придумывает человека», включенный годы спустя в цикл «Sidemyths» и выставленный в музее Гуггенхайма на Манхэттене, – царствовал в мастерской почти полгода, РР возвращался к нему, что-то менял, поправлял, иногда просто сидел перед ним часами и тупо его тышил, а иногда напряженно кружил вокруг, будто изголодавшийся хищник – еще мгновение, и схватит молот, разобьет хитрину.

Густав давно увлекался ретро-мимео, еще до знакомства с Лаурой начитался манифестов полимимистов и в конце концов основательно подсел на «археологию духа». В те семь месяцев 2009 года возникли три самых знаменитых серии комхартов РР: «Бумтарара», «Бумтарара II» и «Never Lived Through». Триптих из «Never Lived Through», выставленный на вернисаже «Eastern Omatees» в пахарне Бьеркста в лондонском Сохо, был продан за четыреста двадцать тысяч фунтов. Так началась мировая карьера Густаво Рака-Рачинского. Еще до Нового года он перебрался из ПНР-овского бетонного динозавра в лофт на верхнем этаже, отделанный деревом, стеклом и камнем.

Но тогда он все еще ютился в темной квартирке при мастерской, полной схематичных хитрин и мусорных полуфабрикатов пахутралий, и там, душными ночами, между серной кислотой дешевого вина и картонной шершавостью постели, на фоне шумящего помехами телевизора и раскаленного до сливового цвета нагревателя, вспотевший от зимы, алкоголя и секса, размахивая похожими на бочонки мускулистыми руками, он излагал Лауре свои пьяные проповеди, а вышвырнутая на край смятой, будто во время шторма, постели Лаура смотрела на него как на беснующегося за прутьями клетки тигра, приятно напуганная, балансируя на грани возбуждения и иронии, в некоей мозговой точке G.

– Ибо что нам остается от людей минувших эпох, пани доктор? – она еще не защитила докторскую, но РР любил ее так дразнить, поскольку сам ускользнул из липких щупалец министерства образования после пяти лет садоводческого техникума. – Что остается? Руины. Руины и немного других предметов, сохранившихся в земле, в руинах. И так мы узнаем, в каких домах они жили, какую носили одежду, – что это были не наши дома и не наша одежда, и чем они от наших отличались.

…Но какая археология способна докопаться до руин их чувств, их мыслей, их душ? А? Даже звучание древних языков уже не всегда удается воспроизвести. Верно? Пани доктор? Хотя остались алфавиты, иероглифы. Но – что они переживали? Их чувства – великие чувства: любовь, ненависть, – не были тем, что мы теперь знаем под этим названием! Слова надевают на них фальшивые маски! – подпрыгивая, будто надувной паяц, он срывал со своего лица невидимые капюшоны и макияж, демонстрируя каждый раз новое выражение, а значит, и чувство, а значит, и пах. – Сегодня – сегодня это какие-то бледные подделки, растворенные остатки. Чувства-помои. Помои! – плевался он. – У нас ведь даже вроде как короли имеются, в Великобритании, в европейских странах, – но что такой король, телевизионная кукла, жертва таблоидов, имеет общего с закованным в сталь монархом, ведущим в бой армии, по единственному капризу превращающим в пустоши государства, диктующим с трона народам божественный закон – что? Ничего! Но мы говорим: король – король. Говорим: любовь – любовь. Понимаешь? Понимаешь? – Он схватил Лауру, приподнял с края разворошенного ложа, встряхнул. – Понимаешь? Речь не о каких-то культурных релятивизмах и причитаниях над цивилизацией пластика и доллара. Я говорю о конкретном изменении. Забудь о метафорах, кавычках, всем этом вашем академическом бла-бла-бла! Бери дословное. Любовь, Ненависть, Зависть, Гнев. – С каждым великими именем он спускался во все более низкие регистры, тише и ближе к Лауре. – То были боги, которые сходили к смертным! Овладевали умами и душами! – И он овладел ею.

А когда настала пора шепотов:

– Ты в самом деле никогда ничего такого не подозревала? Гм? Когда читаешь признания древних? Их «Илиады», «Гильгамеши», их «Махабхараты». У тебя не возникало такой уверенности?

И шепотом:

– Ибо – как, как, как сравнить и измерить, чем отличаются наши страсти от тех, что тогда правили людьми? Невозможно. Все безвозвратно исчезло.

Шепотом:

– Остались, о, те образы, то, что под пальцами. Но исчезли их звуки и запахи. Полностью и без следа исчезли вкусы и матрики, их не воспроизвести, не сравнить. Исчезли, исчезли, исчезли.

И снова выброшенный на берег:

– Что они тышили? Скажи!

А Лаура склонялась над ним под волной спутанных, будто водоросли, волос и, пребывая в гордом неведении обо всех своих экстатических матриках, отвечала с нахальной улыбкой:

– Без разницы, Рача. Сегодня или четыре тысячи лет назад. Для меня нет никакой разницы. Я переведу.

А он тышил ее