Читать книгу «Король боли» онлайн.

Она не понимала, но это не мешало ей вести дискуссию так, будто она понимала. И в части этих споров с РР она даже побеждала. О. тогда Густав оказывался на седьмом небе! Он наклонялся к ней с мальчишеским восторгом, готовый пить, выгрызать, высасывать своим каучуковым ртом каждое ее слово и пах, одновременно не веря и как бы гордясь ее нетотством, восхищаясь и будучи предметом восхищения. Что она такое паховала ему тогда прямо в лицо? (Теперь его уже не спросить.) Сердце ее билось, будто у вытолкнутого на минное поле сапера, каждая фраза, каждое слепое слово могло взорваться у нее на языке, каждый шаг мог захлопнуть стальную ловушку, капкан идиомы.

Она переводила, разгадывала чувства посредством чувств. Рачинский не выпускал ее из чувственных объятий, демонстрируя ей очередные хитрины. Даже спустившийся с неба ангел не вызвал бы у него столь агрессивной набожности. Любая девочка-подросток, которую заманил в свое логово пан художник, поймет всю ситуацию без слов; у Лауры же имелись только слова. Густав поворачивал перед ней очередной комхарт. А что Лаура думает о тех пружных аурах, не слишком ли они чрезмерны? Нет, с чего бы, Боцяра и Лукасик показали, что органические пассажи легко переходят в чувственные, ты тышил уличные комхи из «Метрополитан»? Вот там воистину пахуют!..

Он влюбился в нее. (Во сне.)

В переплетном клее, пожелтевшей бумаге, шершавой коже обложек, в вечерах кресла и лампы – ибо именно с ними он там общался. С китайской комнатой, забитой слепыми алгоритмами языка, с разложенной на шесть цветов чувственной историей литературы. Лауру вели змеи семантики красоты: красное, зеленое, голубое, желтое, фиолетовое, черное. Она опровергала доводы искусства и аргументы чувств Густава – хотя сама о них сказать не могла.

Как вломиться в чужое королевство чувств? Только так.

Она вломилась. Спускаясь в подземелья языка, в недра коллективного подсознания, откуда бьют реки поэзии, прозы, музыки, живописи, комха и скульптуры, начала всех источников духа, которые «ваяют, красят в матрики слова, ταις λέξεις και ταις φράσεις µου πλάττουν και µου µατρίζουν», ибо чем глубже, тем чище истина, и она спускалась – Гуаньин, Кора, Инанна – к языкам-источникам, к текстам-фундаментам, туда она сходила

(во сне)

в поисках Розеттского камня чувств, мифического источника радуги. Что значит «тых»? Что значит «матрика»? Что такое «гласк»? Начиная с Малого Сташица, в лицее и университете, в жизни и в библиотеках, во всех библиотеках жизни – фраза, услышанная на улице, непонятная сцена в фильме, новый корейский матричный хайтек, вульгарный анекдот-ребус – Лаура склонялась над этими телеграммами «Энигмы», табличками с линейным письмом Б, узелками кипу.

Начиная с самых очевидных намеков: архетипов чувственных ассоциаций. Пьянящий аромат роз, скрежет ногтя по стеклу, успокаивающая лазурь, теплый бархат, пружный август, – почему так? Почему не наоборот? Каково наименьшее число чувств, на основе которых можно разгадать остальные чувства?

Она составляла каталог этих культурных отсылок, как военные шифровальщики составляют каталоги перехваченных передач врага. Шум, бессмыслица, хаос, да – но в определенный момент выявляются закономерности.

Начиная с самых очевидных – например, у Шекспира тых идет в паре с осязанием, сброшенный с высоких орбит царственных чувств:

Что в переводе звучит как:

Шесть чувств – и только пять у Лауры. Но после какой-то тысячи, миллиона, миллиарда ассоциаций, достаточно плотно переплетя пустые для нее значения, в ее разуме начали кристаллизоваться из синонимов прежде недоступные ей понятия, возникая из пустоты и серости, наподобие очертаний тени, дополняющих вырезанные и поднесенные к свету силуэты. Таинственные персонажи в театре Но – догадайся, что значит тот или иной их жест, та или иная фигура. Разве слепым от рождения не снится, будто они видят? И что, собственно, они «видят» в своих снах – чем является это видение слепцов? Оно не могло бы сниться тем, кто вырос в мире, где никто никогда не прозрел.

Так и Лаура – с детства ей снились неясные сны, будто она тышит как все, а в конце ей снились

(во сне)

точные и богатые, как двухстраничная фраза Пруста, матрики, она вспоминала матричные ощущения, составлявшие всю ее жизнь (во сне), события и переживания, вращавшиеся на петлях тыха, вспоминала воспоминания, которые с каждым оборотом ночной памяти становились все более личными и откровенными, катапультируясь на поверхность сознания с платформ соседних чувств, что с того, что сперва ей требовалось обо всем этом прочитать, что с того? Она тышила, помнила, видела во сне, что «в то самое мгновение, когда глоток чаю с крошками пирожного коснулся моего нёба, я вздрогнула, пораженная необыкновенностью происходящего во мне. Сладостное ощущение широкой волной разлилось по мне, казалось, без всякой причины. Откуда могла прийти ко мне эта могучая радость? Я чувствовала, что она была связана с матрикой чая и пирожного, но она безмерно превосходила его, она должна была быть иной природы. Откуда же приходила она? Что она означала? Где схватить ее?»[76] И глубже, к самому источнику. «Je sentais qu’elle était liée au matrique du thé et du gâteau, mais qu’elle le dépassait infiniment, ne devait pas être de même nature». Она вспоминала, видела сны.

И можно ли списать это исключительно на традиции, обезьянье повторение однажды принятых условностей, – или пах в самом деле несет в себе влажные молекулы души?

По трезвости – наяву – Лаура отвергала все сверхъестественные интерпретации. Непоколебимый реализм калек, буквально граничащий с пессимизмом-фатализмом, защищает их от попадания в изнуряющие циклы эйфории и депрессии, когда любая новость о клинических испытаниях нового лекарства или проблеск ощущений в мертвой конечности пробуждает подобные фениксу надежды, которые быстро превращаются в пепел, отравляющий затем жизнь несчастного в течение долгих месяцев. Лаура никому не верила, диагнозы тетологов с самого начала звучали как приговор: полное отсутствие тыховых нервов, тетическая нейропатия.

Только однажды она усомнилась, только раз случилось так

(Откуда это? Ne devait pas être de même nature!)

что перевод прочитал переводчицу – посредством сна, во сне. Когда они улеглись на долгую зимнюю ночь под только что возведенным алтарем нового комхарта Рака, похожей на языческий тотем раскидистой хитриной, восьмируким чудовищем заплушины, матрикующим до головной боли (Густав глотал аспирин как чипсы), сплетясь среди одеял и простыней прямо на поливиниловом полу его заплеванной мастерской, где потели чугунные калориферы и темнота за окном скрывала всю грязь вселенной, в анакондовых объятиях Рачинского, с его шершавой щекой на плече и алчной ладонью между ног, Лаура провалилась в свой киношный, мятежный сон.

– Я заблудилась в тумане, в приморском городе.

…Город этот построили на крутых холмах над портом, с узкими улочками и двухэтажными домами из камня, его мостовые топтали сандалии римских легионеров. Я заблудилась в тумане, ночью, посреди знойного лета-не-лета. Мужчина, с которым я вышла в город, – бросил меня? я его бросила? мы поссорились? Я шла одна, в легком платье и сандалиях на каблуках, но быстро их сняла. Мы пили в тот вечер, я чувствую на языке вкус фруктового вина. Я иду по ночным улицам старого города и только тогда осознаю, что это сон, поскольку не вижу и не слышу ни единого человека. Нет и автомобилей. У меня нет мобильника. Я вижу на стенах рекламу и граффити, но не могу прочитать этот язык, не могу опознать алфавит, перевести мир. Так что это сон.

…Я присела на край погасшего фонтана. Камень изгладился за века, ладонь ощущает лишь округлые формы: морды фантастических тварей, странные лица божеств, демонов и нимф, рога, языки и волосы длиной во многие метры. Туман то приходит на площадь, то уходит, закрывая и открывая устья улиц. Я погружаю руку в воду. Между пальцами переливается серебристый свет, похоже, это луна. В воде, в скульптуре фонтана покачивается черная фигурка, обнаженный мальчик со стрелой в зубах. Я глажу его по голове. Он вплывает мне под руку. Я достаю фигурку из фонтана. Вода стекает по черному камню, он такой скользкий, так тяжело вжимается в ладонь – почти эротическое удовольствие. Тебе ведь знаком зачаток чувств – как пальцы сами тянутся, будто дрожащие щупальца, к статуям, барельефам, массивным отливкам. Когда я переводила каталоги Национального музея… Эти холодные мускулы, эти груди из белого мрамора, эти отполированные тысячами ласк гениталии богов, эти каменные губы…

…Целая их процессия прошла по ночной площади: танцующие, нагие, полунагие, в венках из плюща, виноградной лозы, белых и черных цветов. Амур в руке повел меня к ним. Рядом с полуобнаженным бизнесменом танцевал-маршировал черный, как эбен, негр с козленком в руках, у козленка была отрублена голова, негр был голый, со стоящим, как палка, членом, за ними – вымазанная в грязи ведьма. Шли также очень худые юноши, курившие длинные трубки с пахучими травами, они приплясывали оживленнее всех. Амур потянул меня к паре с обвешанным часами стариком; дед тряс ими на каждом шаге, будто обозначая ритм, пульс ритуала.

…На одной из узких улочек города, за высокой стеной, происходил прием, свадьба, какое-то вечернее представление – именно туда мы направлялись. А за стеной был обширный двор и сад с несколькими разрушенными статуями, несколькими деревьями. Туман не имел сюда доступа. Вместо электрических ламп горели факелы. Тем временем я где-то потеряла сандалии, даже не заметив, как это бывает во сне. Земля в саду была мягкая, теплая, не грязь, но настоящая почва, которая переливалась между пальцами ног, будто густая жидкость, застывающая кровь. Там шли извилистые дорожки, сложенные из неправильной формы камней. Я быстро заблудилась в их лабиринте, среди древней скульптуры, благородного дерева, дыма и пламени. Амур вел меня от поворота к повороту, с фигурки стекали последние капли.

…Играла музыка, следом за ней я оказалась в анфиладе открытых в туман комнат, полных людей, зверей и прочих созданий из легенд. Я задирала голову, голова кружилась, в голове шумела ночь. Меня подхватил хоровод сонной последовательности событий, увлекая в некую вакханалию, дионисийскую оргию, так и должно было быть – все проплыло вне памяти сна, в памяти тут разрыв, сон склеивается поверх того, что и так очевидно, тебе ведь знакомы эти вспышки, процессии видений, будто монтаж тумана с туманом. Знакомы? Знакомы.

…Я проснулась на звериной шкуре, в свете луны. Во сне. Долго облизывала губы. Еще несколько тел лежало в том зале с погасшими кадилами, с остывшими углями в железной корзине. Я сняла, или кто-то снял с меня платье, оно лежало рядом на скамье, на нем амурчик из оникса. Под ручкой ему пропустили цепочку, так что получилась тяжелая подвеска. Я знала, что могу надеть только что-то одно – платье или амура. Амура я не могла оставить. Он повис низко, под грудью, над пупком, так что мне пришлось выпрямиться, приняв позу кариатиды: туловище выдается вперед, голова назад, подбородок высоко, плечи отставлены. Видишь? Видишь меня? В свете луны.

…Меня разбудило выпитое вино, слишком много вина. В коридоре подошвы моих ног щекотали края мозаичных плиток, холодных и гладких. Я шла по картинам, по лугам и лесам, по фигурам гибридов. Во всем этом комплексе уже наступила тишина, лишь иногда звякала вдали посуда, лаяла собака, кто-то вздыхал, произносил чье-то имя. На лестнице я разминулась с пузатым мулатом, на губах его виднелась темная кровь. Мне пришлось пройти через внутренний сад, статуи смотрели с холодным презрением. Воздух плыл через нос и горло электрической струей, что это за время года, лето, не лето, нет такого времени года.

…Я шла по дорожке из каменных плит и увидела его лишь на полпути, он сидел на троне у стены, под дубом, весь заросший. От удивления я остановилась. Почему трон – скорее сидение из вывороченных корней, на котором восседал Старик с широко расставленными ногами и руками на бедрах, со спутанной на груди бородой. Да, Старик, но Старик-властитель, Старик-монарх, старик, отвернувшийся от смерти. Под гранитной кожей проступали жилы и мышцы. У него были бицепсы Гефеста, бедра Геракла, шея титана, большие полусжатые кулаки – достойные молота, меча, грома. Необрезанный и толстый, но не набухший кровью пенис лежал наискось на его левом бедре; лишь там, у основания члена и на бычьих яйцах виднелись седые волосы. Черная грива клубилась вокруг большой головы, подобно вихрю; она закрывала морщинистое лицо, но я все равно видела, что глаза Старика открыты и он смотрит на меня. Он пребывал в абсолютной неподвижности, я не замечала даже его дыхания, даже дрожания век – я сделала еще два шага и вырвалась из-под его взгляда. Но до самого конца не выпускала его из виду. Ветер покачивал над Стариком ветвями.

[76] Марсель Пруст «В поисках утраченного времени» в пер. А. Франковского (с изменениями).