— Если даже барка с пивом романтична и называется гондола, то дело зашло слишком далеко, — сказала я Еве. — В этом городе ты беззащитна! У тебя просто нет шанса убраться отсюда живой и здоровой.
И Ева согласилась, что это трудно.
Я должна извиниться перед Тицианом, Тинторетто и Веронезе[328]. Они наверняка сделали все, что было в их силах, на стенах Дворца дожей, но их старания, потраченные на меня, именно в тот день были абсолютно напрасны. Только в одном месте я остановилась, выказав интерес к искусству. Ведь именно Тинторетто написал портрет старика, лоб которого напомнил мне лоб Леннарта[329]. Ева же просто блаженствовала. Она говорила, что начала верить в переселение душ, и была абсолютно убеждена в том, что в прежней жизни была в Венеции прекрасной, увешанной драгоценностями венецианской догарессой[330].
— Мои ноги чувствуют себя как дома в этом танцевальном зале, — сказала она и сделала несколько веселых па из самбы.
Вот что верно: люди, которые верят в переселение душ, всегда были крайне изысканны в прежней жизни: египетская царица[331], или Генрих VIII[332], или что-нибудь в этом роде. А теперь Ева, — разумеется, догаресса! Она восторженно описывала блистательные праздники, которые задавала венецианцам в гигантских залах дворца. Она считала совершенно в порядке вещей то, что ее супруг дож время от времени поспешал на галерею со стороны Пьяццетты и пред лицом народа зачитывал два-три смертных приговора! Он бывал занят таким приятным делом, а догаресса могла беспрепятственно посвятить себя танцам со смуглыми молодыми людьми из высшей знати. А если кто-нибудь из кавалеров не нравился догарессе, ей нужно было только положить небольшой анонимный донос в этот ужасный львиный зев в стене перед покоем трех инквизиторов, небольшой донос, мол, этот кавалер — угроза безопасности государства! И тогда кавалер мог проститься со своей земной жизнью!
— И когда голова его скатывалась с плеч, я говорила «хопп-ля-ля!» — удовлетворенно произнесла догаресса и поправила свои белокурые локоны.
На другой день нам предстояло покинуть Венецию, и, когда мы закончили осмотр Дворца дожей, я захотела сделать последнюю отчаянную попытку найти Леннарта. Я просила, я молила Еву помочь мне.
— Мы образуем цепь и устроим облаву на улице Мерчериа, — умоляюще сказала я.
— Тогда, возможно, нам удастся найти убежавшего маленького пострела спящим под елкой и совершенно невредимым, несмотря на жгучий ночной мороз, — ответила Ева.
Три раза заставила я ее пройти со мной по улице Мерчериа, и мы видели множество людей, и у них у всех было одно общее: они не были Леннартом.
— Тебе бы повнимательнее следить за своей собственностью, — заявила Ева. — В Милане ты потеряла перчатки, но об этом я много говорить не стану. Но потерять двухметровую персону мужеского полу — это преступная небрежность!
— Леннарт не моя собственность! — буркнула я. — К сожалению!
Так оно и было. Но почему тогда я бегала и искала Леннарта? Только теперь меня осенило, что даже найди я его — от этого лучше бы не стало. Что, собственно говоря, случилось? Трое земляков, неожиданно встретившись за границей, вместе пообедали, вот и все! Где бы ни находился Леннарт Сундман, он наверняка давным-давно забыл о моем существовании. Я сдалась!
— Гондола, гондола! — кричали гондольеры у моста Rialto. Именно здесь, у этого старого моста, бедный Венецианский купец[333] заложил Шейлоку фунт своей собственной плоти. Но к счастью, в последний момент, когда Шейлок уже начал точить нож, чтобы вырезать из груди Венецианского купца его сердце, был спасен благодаря мудрости Порции. О Шейлок, Шейлок, ты бы мог получить взамен мое! Оно для меня всего лишь бремя и мука!
— Гондола, гондола!
Гондольерам не надо было повторять это слово дважды, чтобы Ева услышала. Она уже бежала вниз, в гондолу.
Ночь над Венецией.
так красиво пишет Шекспир в своей венецианской драме.
Не хочу утверждать, что поездки в гондоле являются лечебным средством от несчастной любви. Но они способствуют «звукам сладостных гармоний». Так сладостно, так покойно было качаться в гондоле, скользя вдоль узких извилистых каналов, мимо темных домов и освещенных проулков, где играли и смеялись дети. Сворачивая за угол, слышать окрики и предупреждения гондольеров встречным гондолам… Сидеть молча и думать о Леннарте, теперь уже вполне покорившись судьбе… Заглядывая в небольшие садики, сидеть в гондоле, и мечтать, и прислушиваться к медленному плеску весла по воде. Нет, я не утверждаю, что плавание в гондоле — средство от несчастной любви. Наоборот! Но оно помогает ее переносить. Думаешь при этом, что, несмотря на все, — прекрасно быть влюбленной, а особенно прекрасно — жить на свете!
XIV
Кто радостные помнит времена…[335]
— Нет, послушай-ка, Ева! — воскликнула я. — Данте — он знал это!
Мы ехали поездом во Флоренцию, и я вытащила маленький карманный томик «Divina Commedia»[336], который я в качестве удобной для чтения в дороге лекции о городе Данте везла из самого Стокгольма. Мы должны были прибыть через несколько минут. Венецию мы оставили позади, и мои «радостные времена» я буду пытаться забыть во Флоренции. Если получится! Но я хотела, чтобы Ева поняла: это не так легко. Прекрасно было заручиться поддержкой Данте!
Мы прибыли во Флоренцию поздним вечером. Все устали и хотели лечь спать. Все, кроме нас с Евой. Жизнь так коротка, и Ева сказала, что «если я умру ночью, так и не увидев Флоренцию, то это меня просто неописуемо разозлит!».
Поэтому мы отправились на ночную прогулку, меж тем как супруги Густафссон, и фру Берг, и господин Мальмин, и остальные погрузились в сон. Мы ни словом не упомянули о наших планах, поскольку был риск, что господин Мальмин увяжется за нами. В последнее время он выказывал вызывающую беспокойство склонность постоянно и внезапно появляться рядом с Евой.
А нам хотелось обрести Флоренцию для себя. Мы хотели делить ее только с несколькими ускользающими тенями, тенями Данте и Савонаролы[337]. И Микеланджело[338], и Лоренцо Медичи[339]. Их голоса, их шепот слышались в шуме ночного ветра, проносившегося над холмами Тосканы[340] и над спящей долиной реки Арно. Он шумел так печально, и это были грустные слова о крови, поте и слезах… Мы хотели обрести этот ветер для себя, а не делить его с господином Мальмином.
Piazza della Signoria[341] — вот там-то и следовало искать их тени. Мы стояли на Пьяцце посреди ночи, на том самом месте, где Савонаролу сожгли на костре. Мы смотрели на темный фасад Палаццо Веккьо и дрожали от возбуждения, думая обо всех знаменитых людях, которые ступали по этой площади до нас и которые ныне спали в своих могилах. Мы дрожали еще сильнее, думая обо всей той крови, которая здесь пролилась, и о мрачных судьбах людей, которые прошли свой путь до конца под сенью Палаццо Веккьо!
— Здесь гвельфы и гибеллины[342] сражались так, что кровь текла рекой, — напомнила я Еве. — А может, гибеллин Данте стоял когда-то на том самом месте, где стою теперь я, и озирался в поисках, нет ли тут какого-нибудь подходящего гвельфа, чтобы его прикончить.
— Фу, что ты болтаешь! — трепеща от ужаса, воскликнула Ева.
[328] Тициан Вечеллио (1476 или 1480-е — 1576), Тинторетто Якопо (1518-1594), Веронезе Паоло (1528-1588) — итальянские художники венецианской школы эпохи Возрождения.
[329] Возможно, речь идет об одном из семидесяти шести портретов первых дожей, выполненных Тинторетто (большей частью его сыном Доменико) на фризе Зала совета во Дворце дожей.
[330] Догаресса — жена дожа.
[331] Возможно, имеется в виду Клеопатра (69-30 гг. до н. э.) — последняя царица Египта с 51 г. до н. э., из династии Птолемеев.
[332] Генрих VIII (1491–1547) — английский король с 1509 г., из династии Тюдоров.
[333] Герой одноименной пьесы великого английского драматурга и поэта Уильяма Шекспира (1564-1616).
[335] Данте А. Божественная комедия. Пер. с ит. М. Лозинского.
[336] Поэма «Божественная комедия» (1307-1321) — вершина творчества великого итальянского поэта Данте Алигьери (1265-1321). Родился и жил во Флоренции и воспел ее.
[337] Савонарола Джироламо (1452-1498) — настоятель монастыря Сан Марко. Выступал против тирании Медичи, обличал папство, сжигал произведения искусства. После изгнания Медичи из Флоренции в 1494 г. способствовал установлению республиканского строя. В 1498 г. казнен.
[338] Микеланджело Буонарроти (1475-1564) — знаменитый итальянский скульптор, живописец, архитектор, поэт. Ему принадлежат росписи в церкви Сан Лоренцо во Флоренции, в Сикстинской капелле в римском Ватикане и др.
[339] Медичи Лоренцо (1449-1492), прозвище Magnifico — Великолепный, — полновластный правитель (синьор) Флоренции с 1469 г. Меценат и поэт, способствовавший развитию культуры эпохи Возрождения.
[340] Одна из областей Италии.
[341] Площадь Синьории (ит.) перед Палаццо Веккьо (Старым дворцом, ит.) во Флоренции. Синьория — правительство города: совет из девяти человек, существовал с 1293 г.
[342] Политические группы XII—XV вв., боровшиеся за господство в Италии. Гвельфы поддерживали Папу Римского, а гибеллины — императора.