Но Ева сочла такое усердие преувеличенным.
— К чему это? — спросила она.
— К чему? — переспросила я. — Ты ведь сама сказала, что мы должны учить итальянский. А если в Италии я заболею, то, думаю, смогу сказать врачу на звучном итальянском: я подозреваю, что у меня вялотекущая почечная колика.
— Дерни меня за усы и поцелуй Карлссона, — сказала Ева, швырнув разговорник на пол.
VIII
— Они производят такое же бодрое и смешное впечатление, как главные герои современного романа, — сочувственно сказала я.
— В то время как мы, напротив, кипим и прыгаем от радости, словно герои эпохи Ренессанса[262], — сказала Ева.
Ян с упреком смотрел на окно нашего купе.
— Послушай-ка, Кати! — сказал он. — Надеюсь, ты не слишком будешь прыгать от радости. Шведских девушек, которые, стоит им выехать за границу, срываются с тормозов, и без тебя хватает!
— И я, конечно, тоже сорвусь, — сказала я. — Все мои тормоза отпадут, как остатки кожи, которая шелушится после скарлатины.
Но в этот миг поезд тронулся, и если Ян и высказывал еще какие-то предостережения, то я, во всяком случае, не расслышала. Он исчез из поля зрения, и я его больше не видела. Некоторое время я по-прежнему стояла у окна, погрузившись в размышления. Почему-то я почувствовала, что Ян исчез не только из поля моего зрения, но и из моей жизни вообще. Я не хотела этого, но тут уж ничего не поделаешь! Я не могла избавиться от ощущения, будто оставляю нечто безвозвратно прошедшее. Это немного испугало и опечалило меня.
— Прости меня, Ян, — прошептала я, прижавшись лицом к стеклу.
Ведь если даже иногда его предупреждения надоедали мне и я чувствовала себя чуточку оскорбленной его недостаточным вниманием к моему внутреннему «я», все же он был всегда так добр ко мне! И я дружила с ним целых три года. Мне вовсе не нравилось это новое ощущение, словно он ускользает от меня.
Но Ева не оставила мне ни минуты для подобных размышлений. Ведь мы были на пути к солнечной Италии, и радость Евы, ее восхищение были слышны всему поезду. Еще долго после того, как мы влезли на полки в спальном вагоне, она хихикала, и болтала, и журчала, и ворковала, так что пассажиры соседнего купе, которые явно не были людьми эпохи Ренессанса, в конце концов стали стучать в стенку, чтобы заставить ее замолчать.
В Копенгагене светило солнце и уличные торговки предлагали нам фиалки, а Ева сказала, что всем телом ощущает, как мы приблизились к континенту и как тормоза уже начинают отказывать, так что… бедный Ян, если бы он только знал!
Мы пообедали у «Лорри», в ресторане Драхмана[263], где два милых маленьких старичка с серебряными волосами пели нам песни Бельмана[264], так что глаза наши увлажнились слезами, и, почувствовав себя патриотами, мы задались вопросом, не слишком ли мы поторопились, оставив наше любезное отечество, где жили такие поэты?!
В ресторане было очень людно. Неподалеку от нас сидел веселый господин в сером полосатом костюме. Он пил водку «Ольборг» и пиво «Карлсберг» и становился все веселее. Он действительно соответствовал цитате из Драхмана, вырезанной на одной из живописных потолочных балок:
Нет, у этого господина в самом деле никаких морщин на лбу не было. Он с головы до пят был одно сплошное солнечное сияние.
В тот момент, когда мы в Евой накинулись на жаркое из свинины с красной капустой, он поднялся и подошел к нашему столику.
— Густафссон, — представился он и поклонился. — Вижу, дамы обедают здесь в полном одиночестве?
— Нет, мы здесь играем в карты с братом, — холодно ответила я, потому что, если даже Бельман и настроил нас на патриотический лад, все же наш патриотизм не распространялся на первого попавшегося шведа, заблудившегося в чужой стране.
Господин Густафссон совершенно не обратил внимания на мою убийственную иронию. Он по-прежнему весь сиял.
— Как приятно слышать за границей шведскую речь, — продолжал он. — Мне кажется, о ней можно по-настоящему тосковать.
Снедающую его тоску только долгое изгнание могло объяснить, и Ева сочувственно спросила господина Густафссона:
— Давно вы из Швеции?
— С сегодняшнего утра, — ответил господин Густафссон.
Мы онемели.
— Я еду в туристическую поездку в Италию, — продолжал он, хотя никто его об этом не спрашивал.
Ева поперхнулась. Наша туристическая группа должна была отправиться из Копенгагена на другой день, и мы еще не видели будущих спутников.
[261] Рыцарь Печального Образа — так называл героя своего великого романа «Дон Кихот» испанский писатель Мигель Сервантес де Сааведра (1547-1616). Впоследствии это стало именем нарицательным.
[262] Ренессанс — период в культурном и идейном развитии стран Западной и Центральной Европы (XIV–XVI вв.).
[263] Большой центр с ресторанами и кафе во Фредриксхавне, где есть и комнаты Драхмана. Драхман Хольгер (1846–1908) — датский лирик, прозаик и драматург. Ресторан Драхмана оформлен в стиле 2-й половины XIX в.
[264] Бельман Карл Микаэль (1740-1795) — знаменитый шведский поэт, автор застольных песен «Послания Фредмана» (1790), «Песни Фредмана» (1791).