Хризолит и Бирюза: читать начало книги онлайн

Швея вырвала меня из задумчивости. Я очнулась и вспомнила: стою перед высоким зеркалом в ателье, примеряю платье для предстоящего вечера. Вновь мой выбор пал на белый шелк — мягкий, струящийся по телу, подчеркивающий только самое необходимое. Тонкая талия резко выделялась в корсете, придавая мне форму песочных часов, а туго стянутый лиф словно уговаривал меня поверить, что у меня есть, чем бросить вызов этому миру.

Я чуть наклонилась вперёд, вглядываясь в то, как ткань ловит свет и отбрасывает его зыбкие отблески. В этот миг я ощущала себя не просто женщиной в вечернем наряде, но музой, готовой вдохновить художника или поэта на бессмертный шедевр. Зеркало отражало не только облик — оно безжалостно обнажало мои страхи, надежды, ожидания. Как я покажусь на балу? Что подумают обо мне? Чей взгляд задержится дольше прочих?

Тонкий шепот вновь вернул меня в реальность: швея осторожно поправила край платья, придавая ему совершенный изгиб.

— Это платье создано для вас, — сказала она с уверенной улыбкой.

Я ощутила, как в груди закипает странное чувство — смесь благоговения и тревоги, будто сама судьба, играя, коснулась меня невидимой рукой.

Собравшись с мыслями, я сделала шаг назад и развернулась, чтобы ещё раз увидеть себя со всех сторон. Каждое движение в зеркале убеждало меня: этот вечер станет особенным. В мозаике будущих событий платье казалось центральным фрагментом, символом моей готовности шагнуть в новую, ещё неизведанную жизнь.

Но помимо своего наряда я должна была забрать и платье для Агнесс — достойное принцессы. Царственный голубой оттенок, мягкая пышность юбки, узорчатая вышивка жемчугом — всё в нём дышало величием и молодостью. В таком наряде она затмит на балу не одну девицу: красота, соединённая с удобством, обещала ей не только блеск, но и лёгкость движений. Агнесс будет неотразима.

Поблагодарив швею за старание, я распорядились отправить платье для Агнесс прямиком в поместье Винтерхальтеров, а со своей коробкой решила пройтись пешком — воздух после долгих примерок казался особенно свежим.

Через пару кварталов меня насторожил шум у полицейского участка. Завернув за угол, я увидела, как несколько городовых в синей форме, с лицами каменными и суровыми, выводили мужчину и подталкивали его к чёрному фургону с решётками на окнах.

Толпа собралась плотная: лавочники в засаленных фартуках, дворня, женщины с корзинами. Одни тянули шеи, другие крестились, шепча молитвы. В воздухе чувствовалось то напряжённое любопытство, которое всегда сопровождает большие аресты: страх и жажда зрелища слились воедино.

Я замедлила шаг. Что-то в происходящем не давало мне покоя. Для простого вора или бродяги — слишком много внимания. Пересилив смущение, я приблизилась и спросила у ближайшего городового, стоявшего на краю толпы:

— Простите… кто этот человек?

Он окинул меня долгим взглядом, будто хотел убедиться, что перед ним не праздная девка, а особа приличная. Лишь после этого, понизив голос, сказал:

— Соучастник цареубийцы… из театра.

Слова ударили, как плеть. В одно мгновение у меня похолодели пальцы, сердце забилось с болезненной частотой, а по спине пробежал ледяной озноб. В памяти вспыхнул тот страшный день, когда держава лишилась своего монарха. Убийство императора — это не преступление, это кощунство против самой идеи власти, против устоев мира.

Я перевела взгляд на арестанта. Щуплый, сутулый, в рабочей блузе с распоротым рукавом, он казался почти жалким. И всё же именно ему приписывалась роль пособника в величайшем злодеянии нашего времени. Женщина рядом со мной судорожно перекрестилась и зашептала: «Род, спаси и сохрани…»

— А куда его везут? — мой голос дрогнул.

— Пока на каторгу, — ответил городовой ещё тише, будто боялся, что стены услышат. — А там… скорее всего, петля.

Толпа загудела, кто-то выкрикнул: «Так ему и надо!», кто-то плюнул вслед. И в этот миг всякая жалость, что успела шевельнуться во мне, растаяла. Осталась пустота — холодная и беспристрастная. Как можно жалеть того, чьи руки запятнаны кровью императора? Тех, кто решился поднять руку на саму основу государства, ждёт возмездие. И оно непременно настигнет каждого из них.

Толпа вокруг арестантской машины всё росла. Люди перешёптывались, перебрасывались обрывками фраз, и среди гулких голосов я уловила одно слово — «заговор». Оно будто вырвалось из чужих уст и обвило меня призрачным шёпотом, наполнив воздух тягучей интригой. Я сделала шаг вперёд, чтобы расслышать больше, но полицейские мгновенно перегородили дорогу. Их взгляды — настороженные, холодные — ясно давали понять: дальше посторонним нельзя.

Вздрогнув от мрачных картин, что сами собой рождались в моей голове, я попрощалась с городовым и направилась домой.

Перед подъездом я заметила чёрную машину. Сначала не придала значения: мало ли какие экипажи курсируют по Мараису, но, когда я уже заходила в квартиру, дверь остановила чья-то нога. Сведя брови в недовольстве, я проследила за ногой и увидела обеспокоенное лицо Кристы, которое я меньше всего хотела бы видеть.

— Офелия, послушай! — голос дрогнул.

— Нам не о чем говорить, Кристана, — я попыталась навалиться на дверь, заставляя её убрать ногу, но она не уступала.

— Я многого не знала… и не знаю до сих пор, — в её голосе звучало отчаяние, — но я могу объяснить! Я расскажу всё, что знаю. Только впусти меня!

Мгновение я удерживала дверь, но потом выдохнула и отступила. Не удостоив её взглядом, прошла вглубь комнаты и, положив коробку с платьем на диван, подошла к столику у окна. Хрусталь графина холодил пальцы; я налила воду и сделала неторопливый глоток.

— Я тебя слушаю, — произнесла я, не скрывая недовольства.

Криста прикрыла дверь и облокотилась о неё, словно собираясь с силами. Рыжие волосы упали на лицо, глаза скользнули вниз, к полу.

— Я не могла сказать раньше, да и теперь… всё это опасно. Но мысль, что ты тихо меня ненавидишь, — она подняла на меня влажные, затуманенные слезами синие глаза, — жжёт меня сильнее, чем молчание. Я знаю лишь вершину айсберга, Офелия. Что-то подсказывает мне: она очень страшный человек.

Я поставила стакан, сделала пару шагов ближе, и мой вид ясно выражал недовольство. Криста, заметив это, всё же подошла к дивану, сокращая расстояние между нами, и, словно боясь моего равнодушия, заговорила торопливо, умоляюще: