Я нахмурилась. Затем медленно опустила голову, чтобы взглянуть на себя. Мой грязный больничный халат исчез. Под мягким белым одеялом я была совершенно голая. Простыня была спущена так, что обнажала большую часть моей груди, кроме сосков, а внизу задрана так высоко, что он мог бы видеть мою промежность, если бы встал у моих ног.
— Что за...
— Обтирание губкой, — прервал он меня на полуслове, видя мою панику.
Так вот почему он был без рубашки?
Не хотел, чтобы вода испортила его дорогую одежду? Боже, я так надеялась, что это медсестра Амели, а не доктор, раздела меня.
Заметив моё смущение, он добавил:
— Я не могу обработать твои раны, не очистив их должным образом.
Его тон был клиническим, и логика присутствовала, но моя паника была настоящей. Я не знала, что такое секс – и, клянусь Богом, я пыталась вспомнить – знала лишь, что это нечто очень интимное, вроде моего текущего положения. Я слышала много грубостей, пока жила на улице; многочисленные упоминания, такие как «пизда» и «член», указывающие на интимные места, и слово «трахаться», когда речь вели о сексе. И хотя демонстрации секса у меня еще не было, я внезапно остро ощутила его близость.
Я сглотнула.
— Тебе не обязательно это делать. Я могу принять душ.
— Ты измотана и не сможешь стоять на больной лодыжке достаточно долго, чтобы принять душ. — Он приподнял мою руку, чтобы провести губкой по внутренней стороне. Хотя он с легкостью держал мою руку, даже просто безвольно подчиняться его действиям требовало от меня невероятных усилий. Нельзя было отрицать, что в душевой кабине я бы не продержалась. И все же происходящее было слишком унизительным.
— Там есть ванна, — указала я.
Он бросил губку в миску.
— Ладно, я помогу тебе принять ванну, если ты готова. Это будет полезно для твоей лодыжки.
Я тут же отстранилась, подняв в защитном жесте обе руки.
— Ох. Нет, спасибо. Я имела в виду, что я могу принять ванну сама. Одна. Я помоюсь одна. Я могу помыться сама, — пробормотала я, запинаясь.
Он покачал головой и вернулся на прежнее место.
— Ты слишком слаба. Ты можешь уснуть и утонуть, если я оставлю тебя в горячей воде.
Слегка дрожащими руками я потянулась за губкой.
— Тогда дай мне закончить самой.
Мужчина замер, не выпуская губку.
— Нет, — коротко ответил он, прежде чем разжать мои пальцы с легкостью, будто отгонял назойливую муху.
Внезапно до меня дошло, что я ничего не знаю о докторе. Что, если он воровал органы у бездомных девушек вроде меня, чтобы продавать их на черном рынке? Всякий раз, когда кто-то пропадал на улицах, считалось, что человек стал жертвой торговли людьми.
Я смотрела в его непроницаемые глаза, понимая, что карьера преступника была для этого мужчины вполне правдоподобной. Он с легкостью скрывал свои эмоции, был склонен к насилию, и единственный раз, когда он выразил сочувствие, был по отношению ко мне – его потенциальному товару. Он заботился обо мне только для того, чтобы я не оказалась слишком потрепанной для предстоящих торгов? Выходит, это таки была история о Гензеле и Гретель. Он откармливал меня, чтобы продать.
— Расслабься, — его властный голос прозвучал хрипло. — Ты накручиваешь себя и думаешь о худшем. Я вижу это по твоему лицу.
Я кивнула, подавляя тревогу.
Каким-то образом мужчина понял, что я лишь притворяюсь убежденной. Закатив глаза, он достал телефон из заднего кармана. В тишине послышались звуки клацанья, пока он искал что-то.
— Моя лицензия, — сказал он коротко, сунув телефон мне перед носом.
На экране была фотография документа, подтверждающего, что он имеет право заниматься медицинской практикой в Нью-Йорке. Раздался щелчок, когда он перешел к следующей фотографии.
— Моя лаборатория.