Рик побарабанил пальцами по столу, налил себе ещё полный бокал шампанского и, развалившись на стуле, опёр коленку о край кухонного стола.
– Потому что их просто нет. На центральной площади развесили, и всё, – коротко ответил он.
– Погоди. Как нет? Их же обещали установить по всему городу!
– Обещать-то обещали. Но имеем, что имеем… Зато, думаю, у нашего будущего мэра будет прекрасная возможность пообещать нам ещё грёбаные камеры.
Время неостановимо шло, стрелки на настенных часах над столом показывали уже половину трёх часов ночи, когда брат с сестрой решили, что они достаточно наговорились и устали. Они наскоро убрали со стола, хотя руки уже отказывались их слушаться, после чего Элис направилась в гостиную, где стоял широкий диван.
– А вот и моё спальное местечко, раз мой брат оказался всё же настолько добрым, что не выпроводил меня на фиг из своего дома, – радостно провозгласила она и икнула. – Не найдётся для меня пледик?
Рик стоял позади неё, о чём-то явно задумавшись. Элис повернулась к нему, удивлённо вскинув брови.
– Эй, Рик! Ты уже уснул, что ли, стоя там?
– Я думаю, тебе было бы уютнее не на этом продавленном диване… иди за мной, – словно рассуждая, произнёс Рик.
– Неужели ты решил уступить мне тот чулан, который называешь своей комнатой? И неужели у тебя там менее продавленный диван?
Но Рик молча прошёл мимо действительно самой, пожалуй, маленькой комнатки в доме. В конце коридора располагались две двери, в которые Элис не заходила вот уже как три года. Ей начало казаться, что она уснула там, на кухне – Рик никак не мог бы решиться вновь зайти в эту часть дома, тот Рик, которого она знала эти последние три года. Элис почувствовала, как слёзы подступили к её глазам, а комок в горле не давал вдохнуть полной грудью. Рик дрожащей рукой открыл правую дверь – самой большой комнаты дома. Комнату, которая раньше была самой уютной и самой весёлой в этом доме. Лишь соседствующая к ней комната в самом конце коридора должна была потеснить её с этого пьедестала. Должна была…
– На прошлых выходных я прибрался там… ну и постельное бельё сменил. – Губы Рика слегка дрогнули, хотя слова было всё равно трудно различить – как будто что-то не давало ему сказать их, что-то глубоко в его душе и сердце.
– Ох, Рик…
– Спокойной ночи, Элис, – бросил Рик и резко вышел из комнаты, направившись в свою коморку.
– Спокойной…
Элис огляделась. В этой комнате время будто застыло. Видна была далеко не идеальная уборка Рика, не такая, какая раньше проводилась: всё же тогда не Рик её и делал. Но в остальном – все предметы так и остались на своих местах, не сдвинувшись, казалось, ни на сантиметр.
Пройдя по комнате и оглядев каждый уголок, Элис остановилась у прикроватной тумбочки. Над ней висела фотография, обрамлённая простой деревянной рамкой. С этого материального воплощения прошлого на Элис смотрели двое счастливых человека. Её брат, сильно моложе, чем теперь, полный сил, энергии и счастья – его лицо повёрнуто в профиль, и губы, расплывшиеся в искренней улыбке, слегка прикасаются к щеке девушки. Девушка, смеясь, будто нехотя отталкивает его, смотря наполненными жизнью, искрящимися глазами прямо в камеру, а с фотографии – как будто прямо в глаза Элис. Глазами, в которых уже как три года вместе с жизнью потухла и последняя искра.
* * *
– Где тебя опять черти носили?
Удар. После него ещё один удар – уже тыльной стороной ладони. Губа трескается, и он чувствует, как его рот наполняется кровью.
– Что тебе было сказано, гадёныш? А? Что?! Я тебя спрашиваю!
Он видит её разъярённое, уже всё опухшее, красное, с вылезшими на лбу венами лицо. Её пьяное дыхание обжигает его лицо, щиплет в носу. Он слышит её вопрос, но молчит. Он понимает: что бы он ни сказал – будет только хуже. Лучше молчать. Так быстрее всё закончится.
– Что ты молчишь?! Совсем все свои мозги растерял? Ты как твой папаша! ТВОЙ ПАПАША!
Снова удар. Он падает на пол, рюкзак сваливается с его плеча, отлетая куда-то в угол. Боль отдаёт в руку, на которую пришёлся вес всего его, хоть и худощавого, тела. «Лишь бы не сломал…» – пролетает мысль в его голове. Хотя… если сломал – его же заберут в больницу, хотя бы на пару дней…
– Ты точь-в-точь он! Тоже любитель пошляться! Мразь! Сука!
Она верещит так, что ему кажется, что его барабанные перепонки сейчас взорвутся. Её голос срывается, из-за чего её визг перемежается с кашлем в груди вместо слов.
– Пошёл вон!! Пошёл вон, чтобы мои глаза тебя не видели! ВОН!
Пинок ногой. Ему больно опираться на руку, но он вскакивает и пытается открыть входную дверь. Трясущиеся, ослабшие пальцы не слушаются. Вкус металла во рту сушит горло. Он понимает, что слишком долго копается с замком, зажмуривает глаза и втягивает шею, ожидая очередного удара. Но его нет. Осторожно открыв сначала один глаз, потом и второй, он оборачивается. Она лежит в дверном проёме, оперевшись спиной о косяк. Её голова низко опущена, губы шевелятся: она что-то шепчет себе под нос.
– Мама?
Он осторожно, с опаской делает к ней шаг.