По мрачному лицу Северина все и так было понятно.
– Плохо, – так же тихо ответил он. – Никогда не видел такого леса. Он словно дурит, запутывает, водит кругами. И с каждым кругом мы все дальше от цели. Впереди мертвый лес и, думаю, болото.
– Плохо, – согласился Глеб.
– Но еще хуже, – добавил Северин, – что я будто всей кожей чувствую опасность. Чую, здесь гибельные места. Если проплутаем до ночи, может выйти что-то пострашнее, чем в старой бане.
– И что же делать? – спросил Глеб. – Все так безнадежно? Неужели выхода нет?
На часах было только начало четвертого, однако в этом странном лесу сумрак сгущался с удивительной скоростью.
– Мы пропали! Это он виноват! – вдруг истошно закричала одна из девушек, ткнув пальцем в Северина. – Он завел нас сюда, и мы никогда не выберемся отсюда! Он знал, что эти леса гибельные, но завел!
Ребята заволновались.
– Успокойтесь, не говорите ерунды! – еще пробовал утихомирить их археолог, но уже никто не слушал начальника экспедиции. Каждый чувствовал себя так, будто его подхватил темный вихрь и несет, несет куда-то. Злость и раздражение бились в груди, отравляли кровь, туманили сознание. Еще недавно спокойные и милые юные лица исказились почти до неузнаваемости, а глаза остекленели.
– Это он виноват! – вопило уже множество глоток.
Парни и девушки двинулись на Северина, все более сжимая кольцо.
– Он виноват! Нужно его наказать!
Голоса в страшном сумраке леса тоже казались чужими, незнакомыми. Да и могли ли обычные московские студенты – романтики, любители истории, еще недавно весело смеявшиеся и распевавшие у костра походные песни, – выкрикивать такие жестокие слова, могли ли они желать человеческой крови?..
Глеб тоже почувствовал, как изнутри поднимается волна черной мути. Ему хотелось броситься на этих вопящих, почти потерявших человеческий облик людей, и бить, бить, не разбираясь, круша эти раззявленные рты, превращая безумную толпу в кровавое месиво.
«Что это со мной?» – успел удивиться он и до боли сжал кулаки, не подчиняясь тому темному страшному чувству, что пыталось проникнуть в душу, сводя с ума и разрушая саму его личность.
Боль немного привела в чувство, и Глеб как нельзя более ясно осознал противоестественность происходящего. Должно быть, над ними властвует злой морок. Вон даже Семен Николаевич поддался ему, и глаза его так же пусты и ужасны… «Как у меня полминуты назад», – осознал Глеб и взглянул на друга.
Северин был мертвенно-бледен. И его покинуло обычное самообладание. Парень пятился, зажимая руками уши, а в глазах стоял ужас. Наверное, единственная осмысленная гримаса в этом лесу. И, что страннее всего, именно он, кого толпа со всей очевидностью предназначила на роль кровавой жертвы, не был охвачен злостью и, похоже, лишился возможности оказать хоть какое-нибудь сопротивление.
– Это он виноват! – звучало в ушах у Северина. Крик все креп и креп, превращаясь в смертоносный смерч.
– Это они во всем виноваты! Это оборотники! Я сам видел, как они, все трое, задрали мою корову!
Деревенские жители подступали к дому. У женщин в руках чадили факелы, у мужчин были вилы и топоры. Лица искажены и в отблесках огня кажутся совсем чужими, страшными.
Отец стоит на крыльце. Бледный, с плотно сжатыми губами. В руке зажато ружье, и Северин ясно видит, как побелели его намертво сжатые вокруг приклада пальцы.
– Люди! Опомнитесь! Что же вы такое говорите?! – бьет по ушам крик матери.
– Убить эту суку! Это она растерзала моего ребенка! Моего сыночку! Убить ее!
Северин со страхом смотрит в белые от злобы глаза этой еще не старой женщины. Он слышал, что ее сын, Борька, убежал в лес и пропал. К несчастью, деревенские сами пытались найти мальчика, отец Северина узнал об этом лишь на третий день после исчезновения ребенка. Именно он нашел его в овраге, увы, уже мертвым. Тело было истерзано дикими зверями, а лицо оказалось изгрызенным до такой степени, что и не узнать. У женщины горе, но зачем же оборачивать его против других, зачем искать виновного в своих несчастьях?!
– Смерть им! Смерть! – набирая силу, звучит со всех сторон.
– Ну-ка, угомонитесь! – орет отец, перекрывая рев толпы.
Он несколько раз палит в воздух, надеясь отрезвить начисто лишившихся рассудка людей, и в этот момент Северин вдруг необычайно ясно понимает: отец никогда не выстрелит в человека. И деревенские проснувшимся древним инстинктом тоже отчетливо понимают это. Из глоток вырывается, нет, даже не крик – вой!
– Жги их нору! Убивай этих оборотней!
Подожженный со всех концов дом ярко вспыхнул в наползающих сумерках.
– Люди-и-и! Где ваша человечность! – снова закричала мать.