Генеральская дочь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Шур, мне на десять минут надо отлучиться, — говорит он, по голосу слышно: торопится, что-то там свое крутит, — ты один справишься? Я ему в глаза глянул и усмехнулся, уголком рта, без веселья, просто как факт.

— Ты че, Леня, я тут родной уже. Справлюсь, куда денусь. Он кивнул, плечом стукнул слегка, как свои делают, когда слов не надо, и ушел за угол, быстро растворился в темноте. А я остался. Один. Перед этим входом, под этим адским грохотом, среди толпы, которая вот-вот опять поедет крышей. И ни капли не дрогнул. Потому что эта работа — как бойцовский клуб: пока ты тут, ты живой. Пока кулаки чешутся, пока глаза острые, ты держишь линию. И хер с ней, с этой грязью вокруг.

Десять минут прошло, пятнадцать, двадцать — Леней и не пахнет, как в воду канул. Ночь к черту, стою как столб, сигу уже докурил до фильтра, кинул под ноги, раздавил с хрустом. Мороз щиплет щеки. Клуб бурлит за спиной, басы долбят, как отбойный молоток по мозгам, а я все взглядом сканирую улицу. И вот они. Появляются, как из гнилой подворотни. Три ублюдка, мажорье местное, вечно с носами задранными и кошельками потолще. Знаю их всех — один сынок районного хапуги, второй барыжит под прикрытием, третий просто хвост, но с яйцами, думает, что авторитет. Между ними баба. Вытаскивают, как мешок с грязным бельем, пьяная в хлам, ноги подкашиваются, башка висит, мямлит что-то под нос. Присматриваюсь, зыркнул в лицо — и как кипятком по спине. Алина. Генеральская дочка. Девчонка, что совсем недавно строила из себя королеву с понтами, а сейчас как тряпка безвольная, волочится на руках этих шакалов. Зубы сжал так, что хрустнуло, сердце как лошадь забилось. Свистнул резко. Один в дубленке, пижон, тащит ее к машине, сует в тачку, глаза бегают, нервничает. Я сразу к ним выдвинулся, шаг тяжелый, плечи вперед, взглядом сверлю. Один из них, что поздоровее, бросается ко мне наперерез, руки в карманах, весь из себя уверенный, понты через край.

— Слышь, не лезь лучше, а? Иди охраняй дверь, пока зубы целы, понял? — ухмыляется, как шакал, что думает, что стая за спиной. Я остановился на секунду, скользнул по нему взглядом с ног до головы и медленно вытер нос рукавом, ухмыльнулся криво, без грамма улыбки.

— Девку пьяную решили по-тихому увезти? Красавцы, блядь… Теперь девчонками пьяными тешитесь, ублюдки? Он аж поперхнулся от моего тона, рот открыл что-то вякнуть — поздно. Я ему с разворота прямо по роже так врезал, что хруст стоял на полквартала, полетел на капот, сполз, вытерся об него, как сопля. Второй тут же, без базара, ломится на меня, матерится, плечи расправил. Схватил за шкирку, подсечка — и через прогиб приложил его об землю, аж фонарь дрогнул от удара. Земля глухо стонет под ним, пока он мотает башкой, как гусь битый. Тем временем вижу краем глаза — третий уже почти затолкал Алину в машину, руки трясутся, сам белый как мел. Бешенство вскипает, как кастрюля на плите, я бегу к нему, но тут этот, что первый был, поднимается, нож выхватил, лезвие блеснуло, как последняя угроза.

— Все, мразь, пиздец тебе, — сипит, глаза как у крысы в углу, бешеные. Я останавливаюсь на секунду, смотрю ему в рожу спокойно, глухо говорю:

— Нож достал? На кого, клоун? Резко выбиваю нож вбок, лезвие звякает по асфальту, а я уже схватил его за башку обеими руками и со всей дури — об колено. Он завывает и падает, кровь из носа хлещет, как из крана, все, выбит. Тот, что Алину пихал, уже паникует, пытается смотаться, я подхожу, хватаю его за воротник, отрываю от машины, рванул назад с силой, чтоб врезался спиной в дверь. Ближе к нему наклоняюсь, дыхание тяжелое, рычу прямо в лицо:

— Девчонку, блядь, пьяную решили урвать? Вы че, суки, совсем страх потеряли? — он мычит что-то, глаза по пять рублей, пытается оправдаться, но мне похуй на его лепет. Размахиваюсь — и в живот ему так засаживаю, что он сворачивается пополам, валится вниз и даже не шевелится. Стою, смотрю на них всех, как на кучу мусора под ногами. Дыхание срывается, кровь в ушах стучит. Алину вытаскиваю из тачки, осторожно, она почти без сознания. Смотрю на эту картину — три валяются, как битые шавки, один другой краше. А я один. Но этого, сука, хватило, чтоб все поняли: не та девка, не тот район, и не тот я.

Подхватил ее под руки, легкая как кукла, теплая, волосы пахнут чем-то дорогим, но вперемешку с перегаром и клубным дымом. Голова безвольно падает мне на плечо, а я держу крепко, как последнюю нитку. Сердце тарабанит так, будто сейчас выскочит через зубы. Несу ее к своей тачке, шаги тяжелые, злость внутри гудит, будто ток по венам пущен. И тут сзади, на все горло, орет мой начальничек, этот петушок, что весь вечер в будке парился.

— Все! Уволен! Завтра чтоб ноги твоей тут не было, понял?!

Я даже не оборачиваюсь. Только громко, чтоб все слышали:

— Да иди ты нахуй вместе с этим гнилым клубом, понял, пес? — и продолжаю идти, не замедляя шага.

Дверь машины открываю локтем, аккуратно сажаю Алину на пассажирское сиденье. Она что-то шепчет, глаза еле держит, башкой облокачивается на дверь и почти сразу отключается, губы приоткрыты, ресницы дрожат, как у ребенка. Я хлопаю дверь, обхожу, сажусь за руль. Ключ в замок — завел сразу, сцепление в пол и газ в пол. Колеса с визгом хватают асфальт, и мы вылетаем с парковки, будто из капкана. Вены пульсируют, руки дрожат, руль сжимаю так, что костяшки белеют. В горле сухо, мысли как бешеные собаки — рвутся, мечутся. Смотрю краем глаза — спит. Скулят губы что-то, не по делу, но сейчас такая тихая, такая маленькая, будто и не она пару дней назад зыркала на меня с этой своей "короной". Цедю сквозь зубы, почти шепотом, глядя на дорогу:

— Идиотка ты, Алина… — руки еще крепче рвутся к рулю, мысли темнеют, одна за другой.

Представляю, что эти твари могли бы с ней сделать, и кровь закипает снова, глаза мутнеют от злости, и я давлю на газ так, будто могу этим выжечь все, что осталось от этой ночи.

Глава 6

Алина

Голова… будто ее всю ночь молотком долбили, кувалдой по вискам, каждое биение сердца — как отголосок войны внутри черепа. Тошнит, во рту сухо, тело ватное, но внутри где-то на дне сознания уже зудит эта противная мысль — пора вставать, учеба, жизнь, к черту ее. Кровать тянет обратно, мягкая, как будто я в облаках, и я не сразу соображаю, что что-то не так. Поворачиваюсь на другой бок, не открывая глаз, рука лениво скользит по матрасу, ищет подушку… но натыкается на что-то теплое. Жесткое. Живое. Я шарю дальше и вдруг чувствую — кожа, горячая, мужская. Рука застывает. Мгновение — и я распахиваю глаза. Сердце в горле стучит, глаза расширяются до предела. Передо мной, прямо на моей гребаной кровати — мужская спина. Настоящая. Широкая, крепкая, с какими-то чертами, которые даже не успеваю разглядеть. Все внутри сжимается до состояния оглушения, и через секунду мозг выдает реакцию.

— ААААА!! — визжу так, что сама пугаюсь своего голоса, и в панике пинаю ногой, вытягиваюсь изо всех сил, пинаю, что есть мочи, и сбрасываю эту тушу с кровати на пол. Раздается глухой удар, я тут же отползаю к изголовью, ноги под себя, руки дрожат, натягиваю одеяло до самого подбородка, как будто эта тряпка способна меня защитить от всего мира. Сердце колотится, дышу, как после спринта. Слышу снизу, с пола, глухой, возмущенный голос:

— Твою мать… да ты гонишь… Голос мужской, грубый, раздраженный, и в нем столько злости, что по спине мурашки бегут. Я не сразу соображаю, кто это, но внутри все рвется наружу, глаза бешено шарят по комнате… И тут он поднимается. Медленно, мрачно, взгляд исподлобья. Чертов младший лейтенант. Зорин. Или как там тебя, ублюдок. Этот взгляд я ни с кем не спутаю. Он встал, отряхивается, смотрит так, будто я ему жизнь испортила. Внутри у меня страх сменяется злостью, глухой, мощной, такой, что даже руки перестают дрожать. Зубы сжимаю до хруста, голос срывается в хрип:

— Ты… какого хрена здесь происходит?! Смотрю на него, а сама понять не могу, хочу ли вмазать ему или убежать. Все кипит, все на взводе, и главное — ни черта не понимаю, как мы оказались в одной гребаной кровати.

Потом меня накрывает новая волна паники, такая ледяная, что кровь застывает в жилах, и я, дрожа, рывком стягиваю с себя одеяло, бешено оглядываюсь вниз и… слава тебе, Господи, я одета. Майка, юбка, все на месте, пусть и перекошено, но на месте. Дыхание срывается, губы шепчут «черт», и в этот момент он, этот ублюдок в форме, что все еще стоит передо мной, смотрит с прищуром, с таким видом, будто ему это все смертельно надоело.

— Все на месте, — цедит он лениво, голос грубый, с насмешкой, и в этом тоне столько презрения, что кровь закипает. — Выдыхай, даже в мыслях не было. И сказал это так, будто я вообще дурочка, которая накрутила себя с нуля. Я резко выдыхаю, пытаясь осмотреться по сторонам, и тут до меня доходит… мать твою, это не моя квартира. Абсолютно. Все чужое — стены, мебель, обстановка. Дешевый шкаф, сраная кухня за углом, все кричит: не твое место, Алина. Сердце снова рванулось к горлу, я подняла глаза на него, сжала губы до боли и тихо, почти сквозь зубы, но так, чтоб каждое слово врезалось:

— Что. Я. Здесь. Делаю?

Он усмехнулся, уголок губ дернулся вверх с какой-то мерзкой ухмылкой, руки скрестил на груди — показушно, словно специально, и я взглядом, черт меня подери, провела по этим рукам, по плечам, по грубой коже и этому чертову прессу… и тут же себя поймала на этом, мысленно матюкнулась, но уже поздно. Он все видел. И слова его сыпались, как мелкие осколки стекла:

— Ох, так у тебя, девочка, проблемы посерьезнее, чем ты думала, — ехидно сказал он, не сводя с меня взгляда, этот его тон — острый, скользкий. — Генеральская дочка, значит… Раз не помнишь, как оказалась в квартире мусора, ну… это уже звоночек. И замолчал, смотрел прямо, пока я сжала кулаки, зарыв ногти в ладони, яростно сверлила его глазами, в башке лихорадочно листала обрывки вчерашнего вечера, пытаясь вспомнить хоть что-то… хоть что-то, чтоб объяснить эту дурацкую картину.

Вчерашний день вспыхнул в голове, как сигарета в темноте. День рождения Ромы… эти его друзья, понты, дешевый пафос, клуб, музыка, басы долбят по мозгам, потом алкоголь — много, слишком много, бокал за бокалом, смех, все вперемешку. Обрывки картинок, как лента в сломанном проекторе. Танцы, руки на талии, чьи-то глаза слишком близко, жарко, тесно. Потом драка. Громкая, с криками, матами. И все становится вязким, будто воздух стал густой, и я — как в киселе. Эти ублюдки, два или три, не помню точно, их руки, как стальные клещи, тянут меня к выходу, к машине, я барахтаюсь, рот открыт, но голос будто потерялся. Паника. А потом… потом он. Этот чертов Зорин. Возникает из ниоткуда, злой, как ураган, глаза ледяные, руки крепкие. Грохот ударов, вопли, все размыто, но я помню это чувство — когда меня вырывают из лап и прижимают крепко, как вещь, за которую готовы глотки рвать. О, Господи… он отбил меня. Он реально спас меня тогда. Меня трясет, но внутри, как бы я ни хотела это скрыть, что-то теплится мерзкое и липкое, предательское… гордость? благодарность? Черт знает. Я поймала себя на том, что надеюсь — не видно, как мои щеки пылают, потому что дернуло внутри конкретно, как только эта мысль пронеслась. Перевожу взгляд на него — он стоит, спокоен, скрестив руки, и смотрит так, будто ждет, когда я наконец все вспомню. Его глаза сверлят, острые, как ножи, но ни капли суеты. И тут меня накрывает новой волной. Вспышки, как удар током: кто-то держит меня на руках, шаги по лестнице, скрип двери — входная, его голос тихий, но четкий. Мои туфли… он осторожно снимает их, будто я хрустальная. Потом я на диване, голова кружится, глаза плывут, рот сухой. Потом — резкий удар по желудку, меня мутит, я корчусь, пытаюсь встать, но не могу. Голос Зорина рядом, глухой, раздраженный: «Ох, черт…». Его руки крепко держат меня, поддерживают, он собирает мои волосы, и я… черт возьми, я блевала. Прямо у него на диван. Господи, провались земля. Дальше все как в тумане: мокрое полотенце, холодная вода на лицо, руки его — твердые, но осторожные. Потом — кровать. Мягкая, уютная, проваливаюсь в нее, как в бездну, и тишина. Глаза снова возвращаются к нему. Сердце колотится, дыхание сбивается, в голове один крик: черт, черт, черт! Как меня угораздило в эту передрягу? Что за дерьмо вообще?

— Что-то вспомнила? — его голос режет, как лезвие по коже, с этим мерзким сарказмом, будто он ждет, когда я снова в грязь лицом шлепнусь. Улыбается, как шакал на падаль. Я молчу, челюсти сжала так, что аж скулы свело, кулаки белеют на одеяле, но ни звука.

— Раз покраснела, значит вспомнила, — не унимается, щурится, как кот, что поймал мышь и теперь играет. Я вдыхаю резко, будто проглотила гвоздь.

— Диван… — хриплю, комок в горле, вспоминаю эту блевотную сцену и готова сдохнуть от стыда.