На берегах Дуная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глаза смотрели на него. Они были сухи. Вдруг в них мелькнул едва уловимый проблеск жизни и в левом глазу у распухшего носа навернулась маленькая слезинка.

Девушка шевельнула рукой и раскрыла зубы с синими оголенными деснами.

Аксенов задрожал всем телом, и слезы потекли по его щекам. Он сдерживал рыдания, но они рвались из горла.

— Товарищ майор, прошу отойти, помощь оказать нужно, — тряс его кто-то за плечо.

Он поднялся, с трудом прошел несколько шагов и обернулся к носилкам. Вокруг Вари хлопотали врачи, мелькали бинты, пахло каким-то лекарством.

— Ну, варвары, за все поквитаемся, — яростно проговорил суровый голос.

Аксенов поднял голову. Среди танкистов стоял высокий светловолосый офицер. Глаза его смотрели куда-то вдаль.

— На всю жизнь запомню венгерское село Вереб и кровью варваров заплачу за муки наших товарищей, — в мертвой тишине раздался его грозный голос. Он, тяжело дыша, несколько секунд стоял молча, потом резко повернулся и крикнул: — По машинам! Там еще немало впереди таких вот Веребов!

Рыбаков и Аксенов на бронетранспортере выехали за село. С заснеженной высоты перед ними открылась вся обширная панорама развернувшегося наступления.

По лощине и дальше через поля до самого скрытого легкой дымкой Дуная устремились на запад советские войска. Впереди шли танки — колоннами, в одиночку, цепями; за танками устремилась пехота — на бронетранспортерах, на автомобилях, пешком; в разных местах виднелись пушки, «катюши», минометы — одни из них стреляли, другие передвигались, третьи только что выезжали на огневые позиции. И над всем, что стояло, двигалось, стреляло на земле, разносился мощный гул авиационных моторов. В густосинем безоблачном небе с ревом проносились на запад эскадрильи советских штурмовиков, неторопливо проплывали косяки бомбардировщиков, со свистом взмывали вверх серебристые ястребки.

Аксенов смотрел на наступление на земле и в воздухе и вспоминал все, что пришлось пережить в этот первый месяц 1945 года. Недолго довелось торжествовать гитлеровцам и на южном фланге советско-германского фронта. Советские воины двинулись вперед, на запад, на Вену, на «альпийскую крепость» Гитлера!

Тяжелые тучи, низко висевшие над Будапештом, раздвинулись, и в небе заголубели просветы. Изредка через них пробивались солнечные лучи, и тогда дымный, израненный город расцветал, как молодой лес ранней весной.

В разных местах, особенно на холмах Буды, то и дело хлопали ружейные выстрелы, перекликались автоматные и пулеметные очереди. Но в узких извилистых переулках Буды и на прямых магистралях Пешта с каждой минуты неуловимо разрасталось движение. Военные и штатские группами и в одиночку сновали в разных направлениях, мешая движению военных грузовиков, повозок, танков, тягачей.

Генералы Алтаев и Шелестов поднялись по крутой тропинке на скалистую гору Гелерт. И чем выше взбирались генералы, тем шире и величественнее открывалась перед ними панорама венгерской столицы. Широкий многоводный Дунай, разрезая город на две части, плавно нес свои забеленные мелким льдом и снегом могучие волны. Вдали, на севере, темнел широкий и длинный остров Маргитсигет. Там даже с большого расстояния простым глазом можно было увидеть спиленные и срубленные взрывами каштаны на месте его когда-то прекрасных парков, темные углубления окопов и траншей, разбитые здания санаториев, водолечебниц, отелей. Ниже острова, через всю центральную часть города, бесформенными нагромождениями металла и бетона выступали из воды остатки мостов — красы и гордости венгерской столицы. А по берегам Дуная, западнее и восточнее его, виднелись дома, скверы, улицы, сады. И над всем этим — красные, трепетно развевающиеся на ветру флаги и флажки, укрепленные и на готических шпилях парламента, и на башне королевского замка, и на домах, и на деревьях скверов, и на баррикадах, перегородивших улицы Буды.

— Ну, вот и все, — рассматривая город, четко, почти торжественно проговорил Алтаев. — Окруженная группировка противника перестала существовать.

Шелестов снял папаху и неотрывно смотрел на Буду — западную часть венгерской столицы с древними зданиями, построенными на долгие годы и разрушенными всего за два месяца. По описаниям и многочисленным фотографиям Шелестов хорошо знал Буду, но сейчас, глядя на город, он не мог отыскать ни одного знакомого здания. Узкие и кривые улицы и переулки из края в край были перегорожены баррикадами, завалены подорванными и разбитыми домами, вспаханы и перепоясаны траншеями, окопами, проволочными и противотанковыми заграждениями.

Рассматривая город, Шелестов думал, как трудно было войскам Второго Украинского фронта вести в этом лабиринте борьбу с немецко-фашистской группировкой, засевшей на холмах Буды и получившей категорический приказ Гитлера драться в окружении до последнего солдата. И эта группировка дралась, укрываясь за толстыми кирпичными стенами домов. Каждую улицу и перекресток приходилось брать здесь только штурмом, только ударами пехотинцев, танкистов, артиллеристов, саперов в упор. Пятьдесят дней и пятьдесят ночей не умолкал ни на минуту грохот кровопролитного сражения. Борьба шла на улицах и площадях, в домах и дворцах, в подвалах и катакомбах, старых крепостных замках и цитаделях, в подземных тоннелях и водосточных трубах. И чем больше всматривался Шелестов в разбитые, зияющие рваными проломами дома и в загроможденные разбитой техникой улицы и площади, тем яснее и отчетливее представлял кровавую трагедию, разыгранную здесь гитлеровским командованием, для десятков тысяч людей разных возрастов и национальностей. Какой смысл имело это страшное кровопролитие на завершающем этапе войны? Для всех было ясно, что фашистская Германия проиграла войну и уже никакие силы не спасут ее от поражения. Так зачем же нужно было заставлять бессмысленно гибнуть здесь сотни тысяч немцев, австрийцев, мадьяр? Какой смысл имела эта кровавая жертва, принесенная в угоду неизвестно кому? Неужели среди немецкого командования не нашлось ни одного здравомыслящего человека, способного трезво оценить положение и решительно сказать: «Хватит напрасного кровопролития! Довольно безумных жертв!» О чем же думал тогда этот хвастливый теоретик Гейнц Гудериан, выполнявший обязанности начальника немецкого генерального штаба, который так много кричал и еще будет кричать о человеколюбии, о сохранении германской нации, о благе немецкого народа? Но никто — ни Гитлер, ни Геринг, ни Геббельс, ни Гудериан и их сподвижники — не думал о немецком народе. Даже когда положение окруженной в Буде фашистской группировки стало отчаянным и солдаты, зажатые в нескольких кварталах, умирали от истощения, получая лишь по пятьдесят граммов хлеба в день, гитлеровское командование не приняло никаких мер и ограничилось тем, что приказало привести в негодность боевую технику, а уцелевшим войскам очертя голову броситься на прорыв из окружения. Обманутые, голодные и изможденные немцы, получив последние гранаты и по полсотне патронов на человека, собрались на Мариенплац и колоннами рванулись на северо-запад и на север. Сейчас, с вершины горы Геллерт, были видны результаты этого бессмысленного прорыва. Две улицы были сплошь завалены трупами немцев.

«Неужели немецкий народ забудет эти бессмысленные жертвы, — раздумывал Шелестов, — неужели он снова даст одурачить себя и позволит авантюристам и проходимцам бросить молодое поколение в еще более страшную мясорубку войны?»

— Какие жертвы! — вслух проговорил Шелестов. — Можем ли мы забыть их, допустить повторение этих ужасов? Нет! Не можем! Не имеем права!

— Да! Не имеем права! — повторил вслед за Шелестовым Алтаев, наблюдавший, как из подвалов и бункеров прилегающих к горе улиц советские воины выводили все новые и новые группы взятых в плен немцев. Пленных вели по улицам большими партиями под небольшим конвоем советских автоматчиков. Жалкое зрелище представляли эти немцы, уцелевшие при разгроме окруженной группировки. Худые, небритые, изможденные лица; опухшие, воспаленные, дико блуждающие глаза; вялые, нервозные движения и грязная у большинства изорванная одежда красноречиво говорили о всем пережитом ими за время пятидесятисуточной осады. Партии и группы пленных понуро брели со всех улиц и переулков, стекаясь на просторную площадь перед горой, где дымили штук сорок советских походных кухонь и белели колпаки поваров. Едва завидев кухни, пленные убыстряли шаги, стремясь обогнать друг друга, и жадными глазами глядели на поваров. Огромным веером стекались пленные на площадь, беспорядочной толпой окружая кухни. И только усилия советских автоматчиков и офицеров сдерживали и вводили в русло неудержимый поток голодных толп, готовых смять и раздавить все, что окажется на их пути.

— И эти не забудут, — показывая на пленных, сказал Алтаев. — Детям своим рассказывать будут, внукам и правнукам.

Питательные пункты, как сразу же прозвали наши солдаты места раздачи местным жителям пищи, были разбросаны по всему городу. И везде возле них моментально собирались толпы изголодавшихся, измученных венгров. Проходило полчаса, час, и повара сожалеюще разводили руками, спеша поскорее выбраться из толпы и заложить в кухню новые запасы продуктов и воды. А венгры все не расходились, веря и не веря, что снова вернутся советские двуколки. Трудно было советскому командованию одновременно накормить изголодавшийся город с миллионным населением. На помощь поварам с походными кухнями было брошено несколько сотен грузовиков, доверху наполненных хлебом, консервами, мешками сухарей. И вокруг грузовиков, так же как вокруг кухонь, выстраивались нетерпеливые, но спокойные и послушные очереди детей, женщин, стариков.

— Да, трудно Второму Украинскому, трудно, — глядя на все возраставшие очереди у питательных пунктов, сказал Алтаев. — Нужно и нам помогать.

— Обязательно, — подхватил Шелестов. — Бросить все, что можно: кухни, сухари, консервы. Запасов у нас хватит, да и трофейных продуктов целые склады.

Алтаев быстро написал распоряжение своему начальнику тыла и подозвал стоявшего невдалеке от него адъютанта.

А Шелестов тем временем смотрел на Дунай, где советские саперы, ныряя в ледяную воду, спешно наводили понтонную переправу. Другие группы саперов с легкими кругами миноискателей и длинными остриями щупов осторожно и неторопливо осматривали набережные, дороги и улицы, здания и площади, отыскивая мины, тут же их обезвреживали или обозначали знаками. И там, где проходили саперы, на стенах, на заборах, на фанерных дощечках и уличных столбах появлялись надписи на русском языке, которые мадьяры научились сразу же понимать: «Проверено. Мин нет!», «Опасно!!! Мины!!!», «Мины извлечены. Ходите спокойно!», «Осторожно. Дом заминирован. Не входить!!!»

Советские воины — пехотинцы, танкисты, артиллеристы, летчики, связисты, солдаты всех родов войск, всех специальностей и служб, — усталые, но радостные и веселые, многие с повязками, ходили по городу, беседовали с местными жителями, угощали их, чем могли. Из обозов, из танков, с артиллерийских лафетов были извлечены баяны, аккордеоны, гармони, гитары, балалайки и русские, украинские, белорусские, узбекские, казахские мелодии звучали среди развалин. Звуки «Молдаванески», напевы «Катюши», «Виют витры», «Ермак», «Есть на Волге утес» подхватывались неуверенными голосами местных жителей, и над Дунаем, над венгерской столицей разливался единый, пока еще разноголосый и неуверенный напев дружбы, спокойствия и счастья.

— Посмотрите, Георгий Федорович, на наших солдат, — говорил Шелестов. — Разве сломлен их дух, подорвана воля, иссякли силы? Нет! Они еще больше закалились, еще больше окрепли, приобрели такой огромный опыт, который позволит им сломить, преодолеть любые трудности. Скоро закончится война, вернутся они домой, и жизнь нужно для них создать такую, чтоб они отдохнули и залечили раны, набрались новых сил, окрепли, возмужали и вырастили новое поколение еще более сильных духом людей.

Эпилог

Девять лет спустя

Невысокая полная женщина лет двадцати восьми в клетчатом домашнем платье в третий раз ставит на плиту кастрюли и, нетерпеливо посматривая на ходики, рассерженно говорит: