Записки для Пелле: читать начало книги онлайн

Я торопливо бросил записку в урну. Не разглядывая пепел (мне рассказывали, что в нем иногда остаются осколки костей, и при мысли, что я могу наткнуться на фалангу папиного пальца, меня пробирала дрожь), я закрыл крышку и на цыпочках вернулся к себе в комнату.

Пообещай, что выполнишь то, о чём я тебя прошу. Просто доверься мне

Солнце за окном светило вяло. Сегодня утром на футболе стоял жуткий дубак. Я вратарь. И на прошлой неделе, когда после долгого перерыва поля снова стали пригодны для игры, мы провели первый матч нового сезона. Раньше папа всегда приходил поболеть, на каждый матч. Мама заглядывает нечасто и никогда не остаётся до конца. С тех пор как папы не стало, футбол уже не тот, да и всё остальное тоже. Как говорит мама, жизнь превратилась в недосоленный суп, и, по-моему, она права.

Днём мы с Финном рубились в видеоигры. Он живёт в двух кварталах отсюда. Финн – единственный парень из класса, с кем я общаюсь. Остальные ребята тусуются с Тычком и его приятелями. Все, кроме Абделя, но у того вообще нет друзей, и после школы он сразу уходит домой. Абдель поселился здесь недавно. Его отец иногда ходит в длинном белом одеянии, а мама – всегда в длинном чёрном. Она будто растворяется в его складках, на виду только глаза. Время от времени она появляется в школе – на собрании или школьном спектакле. Сидит всегда позади мужа, а тот разговаривает с учителем или с другими родителями. Несмотря на свой приметный наряд, она невидима. Кто знает, может, когда она улыбается, у неё на щеках ямочки? А под покровом кудри или, наоборот, длинные прямые волосы? А может, она и вовсе лысая?

– У нас в классе новенький, – сообщил я родителям за несколько месяцев до папиной смерти.

Папа тогда уже не мог работать полный день, но я ещё не знал почему. Он говорил, что просто сильно устал и решил побольше отдыхать. Я тогда и не подозревал о раковых клетках у него в теле.

– Да? И как, хороший мальчик? – спросила мама.

– Не знаю. Он говорит на другом языке. Кажется, он в Нидерланды недавно приехал. Зовут Абдель.

– Вот как. Наверное, живёт в центре для беженцев тут неподалёку. Откуда он родом? – Папа отложил книгу.

– Из Африки. Сомали.

Мама кивнула.

– Да, очень может быть. Там давно тянется жуткая гражданская война. У нас в больнице несколько сомалийцев работают уборщиками. Хорошие люди. Только представь себе: покинуть свой дом, оставить всё позади! Некоторые семьи вынуждены разлучиться! Мужчины бегут, покидая женщин и детей. Им остаётся только надеяться, что они когда-нибудь увидятся вновь.

– Пригласи его как-нибудь в гости, – предложил папа.

Он частенько такое говорил: «Приведи домой кого-нибудь из друзей». Но Абделя я так и не позвал: новенький оставался чем-то вроде тени, о которой легко забыть. Пришёл он к нам, только когда папа умер. Заходить внутрь отказался, лишь приложил руку к груди, там, где сердце, и склонил голову. Постоял так какое-то время, развернулся и ушёл. Глядя ему вслед, я изо всех сил старался думать о других вещах. О том, как осторожно учёные извлекают из земли окаменелости, о том, как образуются соляные озера, и о том, смогу ли я когда-нибудь покорить высоту 8848 метров и оказаться на вершине Эвереста.

Вдруг я заметил, что вдали, за кустами, кто-то стоит и смотрит на наш дом. Тёмная фигура – неясно, мужчина или женщина. Я замер на пороге. Может, это старый друг папы, который не решается или не хочет зайти в дом? А может, орнитолог-любитель, который папу знать не знал, и просто наблюдает за редкой птицей? Скажем, за гавайским вороном – самым редким из живущих на свете представителем пернатых. В мире насчитывается 10 965 видов певчих птиц, но гавайских воронов осталось всего сто шесть в неволе и, возможно, один-два в дикой природе. Исчез таинственный незнакомец так же внезапно, как и появился, – наверное, всё-таки наблюдал за птицей.

У меня много книг, полных таких вот любопытных фактов, – вещей, от которых не хочется плакать. Например, сколько на свете видов певчих птиц, кто такая тватва – птица, которая водится в Суринаме. По-нашему она зовётся болотная рисовая овсянка, но «тватва» мне нравится куда больше. Я заучиваю все эти факты, чтобы вспомнить в нужный момент. На папиных похоронах я мысленно пересказывал всю хронологию существования динозавров. А пока часами сидел в больнице и ждал папу с процедур, перебирал в голове различные созвездия. Когда мне рассказали, что папа болен, я думал о том, сколько часов сна требуется слонам, что муравьи могут строить подземные города и что в мире насекомых королевы встречаются чаще королей. Самая большая муравьиная колония в мире растянулась на 6000 км. Самый маленький на свете человек поместился бы туда 109 080 раз. А все муравьи на планете весят столько же, сколько все люди вместе.

Такими вот вещами набита моя голова.

На похороны явились все мои одноклассники. Папа остался бы доволен: к нам наконец-то пришли мои школьные товарищи. Некоторые родители тоже там были, а ещё директор школы, вахтер и все учителя, которые учили меня в разных классах. Были там и ребята из моей футбольной команды, кроме Йонаса (он уехал на каникулы). Народу собралось, как на большой праздник. Вот только виновник торжества лежал в гробу.

Когда Финн ушёл домой, я развернул третью записку. Хорошо бы на этот раз не пришлось снова лезть в урну, как на прошлой неделе. Записка № 3 оказалась немного загадочной. «Пообещай, что выполнишь то, о чём я тебя прошу. Просто доверься мне».

Что же я должен выполнить?

Мне вдруг ужасно захотелось прочитать записку № 4, но это было против правил. С другой стороны, папа-то всё равно ничего не сможет поделать. Что он, восстанет из мёртвых и отчитает меня?! Так что я всё-таки развернул четвертую записку, на всякий случай пробормотав: «Папа, прости».

Дострой в ближайшее время домик на дереве. Используй шурупы с лебединой головкой – только такие, это важно

Домик на дереве мы начали строить два года назад летом, незадолго до того, как папа заболел. У нас большой сад, примыкающий к пастбищу, где иногда пасутся лошади. Мама называет наш сад диким. На самом деле это означает, что ей неохота выпалывать сорняки: одуванчики, чертополох и полевой мак. В одном углу она посадила помидоры, кабачки и другие овощи, но прошлым летом огород запустила. Мы перешли на магазинные помидоры, совсем другие на вкус.

Папин сарай стоит рядом с домом. А в самом дальнем углу сада, у яблонь и дуба, заброшен недостроенный домик на дереве. Площадка полностью готова, и стены тоже, осталась только крыша. Он покоится на крепких низких ветвях дерева. Залезть в него можно по приставной лестнице. Верёвочная лестница, которую мы планировали повесить, так и лежит в сарае: папа не успел привинтить для неё крюки. Я не приближался к домику больше года. И, если честно, теперь, когда мне исполнилось двенадцать, эта идея казалась чем-то совсем детским. Два года назад, когда мы за неё взялись, дом громоздился высоко надо мной, и я был в восторге от нашего проекта. Папа разрешил мне всё рассчитать самому: несущую способность, количество опор. Делать это оказалось ужасно интересно.

– У тебя будет собственный уголок, где можно читать, играть с друзьями или просто сидеть одному и бездельничать. Я в детстве очень хотел иметь такой. А ещё, Пелле, мы можем повесить сетку от комаров и летом ночевать здесь!

Лето становилось всё жарче, дни – всё короче, и домик на ветвях дерева постепенно рос. Появилась дощатая площадка. Прочные деревянные стены с проёмами для окон. Мы работали бок о бок, включив радио. Иногда подпевали во весь голос. Папа научил меня, как с помощью поперечных планок сколотить пол. Я помог ему соорудить конструкцию, на которой должна держаться крыша. Сама крыша – доски, которые нужно приколотить друг к другу, – была наполовину готова. Оставалось только положить вторую часть. Но до этого дело не дошло. Папа заболел.

– Закончим, когда поправлюсь, – заверил он меня. – Следующим летом будешь сидеть в своём домике!

Но следующим летом папы не стало. С тех пор я к домику и не подходил. Зачем его теперь достраивать, если я всё равно не собираюсь в нём сидеть? Какой подросток двенадцати лет хочет иметь дом на дереве? Вдобавок я понятия не имел, что это за шурупы с лебединой головкой.

Наутро я стоял на пороге папиного сарая. Сюда после его смерти я тоже носа не совал. Иногда мы с мамой приносили и сваливали здесь что-нибудь ненужное, и поскорей закрывали дверь. В доме не было ничего, что требовалось бы подкрутить или приколотить. А если что-то ломалось, мы так это и оставляли. Понемногу дом покрывался шрамами сломанных вещей, которые никто не чинил и чинить не собирался.

В сарае было затхло и сыро, пахло смазочным маслом и древесной стружкой. Я включил свет, и по спине пробежали мурашки. На верстаке лежал толстый слой пыли, углы затянула серая паутина, в которой болтались пустые оболочки мух и ос. Они тихонько закачались от влетевшего в дверь порыва ветра. На полу валялся мышиный помет. Меня обдало холодом, будто стылый воздух хотел вырваться из затхлого помещения.