Нужно было прятаться. Сейчас же!
Я рванул вперед, прикидывая, где можно спрятаться. Пока я водил стражу за нос, мы оказались неподалёку от границы Вороньего гнезда и Мёртвого района. Дома здесь становились ниже, а улицы — уже.
Здесь уже почти не было людей — только редкие огоньки в окнах, которые один за другим гасли. В воздухе повис странный гул, будто кто-то провел смычком по натянутой струне длиной в весь город.
Убежище обнаружилось неожиданно — полуразрушенная мастерская, дверь которой висела на одной петле. Вывеска, некогда красовавшаяся над входом, теперь лежала в грязи, и я лишь мельком разглядел облупившиеся буквы: «Алхим…» — остальное было стёрто временем.
Я ворвался внутрь, споткнувшись о порог, и первым покрутил головой. Пусто, никого! Трясущимися руками я приладил дверь обратно так, чтобы она была плотно притворена, а затем подтащил к ней тяжеленный стол и подпёр.
И лишь после этого выдохнул.
Воздух здесь пах плесенью, пылью и чем-то кислым — будто когда-то здесь что-то пролили, да так и не отмыли. В слабом свете, пробивающемся через разбитое окно, я разглядел груды хлама: перевернутые столы, разбитые колбы, какие-то свитки, рассыпавшиеся в труху.
Окно! Проклятье!
К счастью, с внутренней стороны обнаружились едва живые ставни, так что я притворил их и связал ручки найденным тут же куском бечёвки.
Через пару мгновений снаружи грянул гром — не обычный раскат, а какой-то… неправильный. Будто кто-то разорвал небо пополам. Стены мастерской дрогнули, с потолка посыпалась штукатурка.
Я бросился в дальний угол, где темнел какой-то шкаф или ниша.
— Надеюсь, этого убежища будет достаточно…
Из последних сил я втиснулся в узкое пространство, прижав колени к груди.
Вскоре воздух снаружи загудел, как раскалённая струна, а где-то вдали, сквозь вой ветра, начали доноситься странные звуки — то ли скрежет металла, то ли чьи-то крики, искажённые до неузнаваемости…
Это продолжалось недолго — и очень скоро я с удивление понял, что слышу… Пение!
Прекрасный женский голос — неразборчивый из-за шума ветра, но достаточно сильный, чтобы чувствовать его красоту — напевал какую-то до боли знакомую мелодию…
И совсем недалеко!
Внутри меня словно что-то пробудилось. Что-то забытое, что-то… Родное… Я ощутил приятное чувство и мне страстно захотелось посмотреть на ту, кто поёт…
Какая-то часть моего сознания противилась этому — нет, не просто противилась! Она КРИЧАЛА о том, что не нужно этого делать, что стоит оставаться в безопасном углу и сидеть тихо…
Но вторая часть уговаривала меня глянуть — всего одним глазком… Ведь ничего плохого от этого не случится… Ведь я не буду выходить…
Я сам не понял, как оказался рядом с закрытым ставнями окном, чуть потянул створки на себя и выглянул в щель.
По улице, клубясь живыми волнами, перекатывался густой туман. В небе вспыхивали зелёные зарницы, освещая город на мгновения — и тогда я видел неясные очертания пустых переулков, содрогающихся ставен, мусор, кружащийся в странном танце.
А потом появилась она.
Старуха.
Тощая, сгорбленная, в лохмотьях, которые трепал ветер. Она шаркала босыми ногами по мостовой, озираясь по сторонам, и я видел, как её глаза — мутные, испуганные — мечутся в поисках укрытия.
— Кто-нибудь! — её голос был хриплым, надтреснутым, — Помогите! Помогите!
Никто не откликнулся.
И тогда неясное женское пение приблизилось… Быстро, рывком — словно невидимая певица разом преодолела пару десятков метров…
И из тумана вынырнула Тень.
Она отдалённо напоминала человека, сотканного из струек тьмы. Двигалась тень неестественно — не шагала, а стелилась, резко перемещаясь от одной стороны улицы к другой…