«Твою мать, ты, что это слышал? Мне теперь даже и подумать ничего нельзя? Ты будешь знать всё?»
Я не успел ей ответить. Споткнулся обо что-то. Тело. Чуть не упал, но удержался. Затем ещё одно. Вот куда подевался весь персонал?
Я сглотнул горькую слюну. Было темно и тихо. Только едва слышимое гудение вентиляционных систем корабля угнетающе давило на психику. Так. В пункте охраны должны быть передовые аптечки.
Принс снова лежала в моих руках безвольной марионеткой. А главное, я не слышал ни одной её мысли. От этого по спине шла дрожь.
«Принс, держись за мой голос!»
Ответила лишь полная отчаяния тишина.
Я крепко прижал её к себе. Не почувствовал сердцебиения.
— Принс!
Вдруг перед глазами вместо кромешной темноты увидел зеленый луг с красными цветами. Ощутил одновременно воодушевление и едкое сокрушительное горе. Горе, которое не давало вздохнуть.
«Я никогда… больше не увижу… эту красоту», — донеслась до меня мысль Принс, еле слышная, обрывистая, болезненная.
«Увидишь, обещаю».
Снова в голове воцарилась тишина. Обжигающая страхом. Может, я просто потерял её волну. А может…
Так не хотелось думать о том, что случилось непоправимое. Я представлял, как кладу Принс на траву, как подношу к её лицу полевую ромашку, как она улыбается. Мне так хотелось передать ей свой образ. Смотри, малыш, всё будет. Только не…
Только оставайся здесь. Тишина в ответ. Холодная тишина. Мой пиджак уже тоже пропитался кровью.
Я подобрался к двери отсека пункта охраны. Чёрными горками в черноте коридора лежали тела. Перебираясь через них, я подошёл к двери. Она была закрыта. Я ощутил, как надежда ускользает сквозь пальцы, как что-то тёплое внутри меня окунается в ледяную воду.
Может, у охранников есть передовая аптечка с нанитами. Я осторожно положил Принс на пол. Пульс на её шее прощупывался очень слабо. Едва-едва.
Я подскочил к мёртвому охраннику, пошарил аптечку в кармане разгрузки.
«Синтетическая плоть», — обозначила название нейросеть.
Не то. У Принс какие-то внутренние повреждения. Я пошарил в другом кармане.
«Малыш, ты меня слышишь?», — потянулся я мысленно к Принс, надеясь услышать подтверждение, что она жива.
В голову закрался образ, как она сегодня прижималась к моему бедру щекой. Как это было жарко, и как нежно в то же время. Мурашки пошли по спине. Сладкие и болезненные одновременно.
«Ах, да, я забыла, какая у меня некрасивая спина», — голос Принс снова прозвучал в моей голове, вклинился в разум вместе с воспоминанием.
Очень смутным, редеющим, как утренний туман. С тем чудесным моментом, когда я мыл ей спину в душевой на «Тореадоре». Когда я сказал, у неё очень красивая спина. И это видно очень важно для Принс.
«Очень красивая», — повторил я мысленно, стараясь зацепиться, удержать в своём сознании присутствие Принс.
А руками попутно шарил в разгрузке другого охранника.
«Шрамы пустяки, Принс, но мне очень больно думать о том, как ты их получила, — я старался не прекращать с ней связь, не останавливаться, просто изливать то, что на душе. — Как кто-то бил тебя, как ты страдала. И мне так чертовски больно за тебя».
Аптечка этого охранника оказалась пуста. А тишина разрывала сердце.
Вместо ответа Принс я увидел образ. Серую стену, ощутил связанные над головой руки. Злую. Злую беспомощность. И далекую сотканную из тонкой дымки боль. Она исчезала вместе с образом. А я открывался ей. Старался почувствовать сильнее. Увидеть чётче. Ухватить.
А руками я рыскал в карманах загрузки уже третьего охранника.