— Неужели надо видеть лицо перед собой, чтобы уловить сходство? — робко спросила она лишь для того, чтобы нарушить молчание.
Мы боялись взглянуть друг на друга. Мириам не знала куда девать глаза от муки и стыда за жалкую обстановку в комнате, а мои щеки полыхали огнем, когда я в душе попрекал себя, что до сих пор не удосужился узнать, как им с отцом живется.
Но все-таки мне что-то надо было отвечать!
— Не для того, чтобы схватить сходство, сколько сравнить, соответствует ли истине копия и внутренне. — Отвечая, я чувствовал, как в корне неверно было все, что я говорил.
Многие годы я тупо повторял с чужого голоса и следовал ложным аксиомам художника, что-де необходимо изучать внешнюю натуру, чтобы уметь создавать художественные вещи; и только Гиллель разбудил меня в ту ночь, это стало для меня днем рождения внутреннего зрения, подлинного умения видеть с закрытыми глазами, тотчас исчезающего, если открыть веки, — дар, о котором все думают, что владеют им, но которым на самом деле из миллиона не владел никто.
Как только я не рассуждал о возможности проверить истинность путеводной нити духовного видения примитивными средствами заурядного зрения!
Мириам, казалось, думала так же. На лице ее было удивление.
— Вам не следует понимать меня так дословно, — попытался оправдаться я.
Полная внимания, она слушала меня, пока я углублял форму стилом.
— Наверное, бесконечно трудно потом все в точности перенести на камень?
— Это только техническая сторона дела. Нечто похожее.
Мы молчали.
— Можно взглянуть на камею, когда она будет готова? — спросила она.
— Я же делаю ее для вас, Мириам.
— Нет-нет, так не пойдет… так… — Я увидел, как она беспокойно задвигала руками.
— Неужели раз в жизни вам не хотелось бы принять от меня подобную безделицу? — нетерпеливо прервал я ее. — Мне хочется, я имею право сделать для вас больше.
Она резко отвернулась.
Что же я сказал! Должно быть, глубоко обидел ее. Это прозвучало так, словно я намекал на ее бедность.
Как мне оправдаться перед ней? Не будет ли тогда еще хуже?
Я предпринял первую попытку.
— Выслушайте меня спокойно, Мириам! Прошу вас. Я обязан вашему отцу бесконечно многим, вы и представить не можете…
Она недоверчиво взглянула на меня: видимо, не понимала, о чем я.
— Да-да! Бесконечно многим. Больше, чем жизнью.
— Потому что он помог вам, когда вы потеряли сознание? Но это же так естественно.
Я понимал, что она не знает, какой союз мы заключили с ее отцом. И осторожно проверял, насколько мне можно быть откровенным, чтобы не выболтать то, что не сказал ей Гиллель.
— Думается, намного важнее, чем физическая помощь, помощь духовная. Я говорю о помощи, озаренной духовным влиянием людей друг на друга. Вам понятно, Мириам, о чем я хочу сказать? Кого-то можно исцелить и духовно, не только физически, Мириам.
— И это…
— Конечно, это сделал ваш отец! — Я взял ее за руку. — Неужели вы не понимаете, что я от всего сердца захотел доставить радость если уж не ему, то все-таки кому-то, кто близок ему так, как вы? Хоть самую малость, поверьте мне! Неужели у вас нет никакого желания, которое я мог бы для вас исполнить?
Она покачала головой:
— Вам кажется, что я чувствую себя здесь несчастной?