— Показания сотен человек для вас это раз плюнуть, Гиллель? Но, Гиллель, подождите, подумайте над тем, что я вам скажу: в еврейском квартале теперь пойдет убийство за убийством! Это как пить дать. Голем ведет за собой грозную дружину.
— В скоплении похожих событий нет ничего удивительного, — возразил Гиллель. Отвечая на ходу, он подошел к окну и взглянул в переулок на лавку старьевщика. — Когда дует теплый ветер, он шевелится во всех корнях. В сладких так же, как и в горьких.
Цвак весело подмигнул мне и кивнул в сторону Гиллеля.
— Если рабби захочет, он расскажет нам о вещах, от которых волосы дыбом встанут, — вполголоса произнес он.
Шмая обернулся.
— Я не рабби, хотя и могу носить такой титул. Я всего лишь бедный архивариус в еврейской Ратуше и веду записи в книге — о живых и мертвых.
Я почувствовал скрытый смысл его слов. Даже актер-кукловод подсознательно ощутил это. Он затих, и некоторое время никто из нас не нарушал молчания.
— Послушайте, рабби, простите, я хотел сказать господин Гиллель, — снова после паузы продолжал Цвак, и его голос стал необычно серьезным. — Я уже давно хочу спросить вас кое о чем. От вас не требуется ответа, если вы не желаете дать его или не можете…
Шмая подошел к столу и, крутя в руках бокал, посмотрел на него. Он не пил вина, может быть, ему запрещал его еврейский закон.
— Смелее, господин Цвак, спрашивайте.
— Вы что-нибудь знаете, Гиллель, о еврейском мистическом учении Каббале?
— Совсем немного.
— Я слышал, что должен сохраниться документ, по которому можно изучить Каббалу. «Зогар»…
— Да, «Зогар» — «Книга сияния».
— Вот видите, есть-таки, — взъерошился Цвак. — Не вопиющая ли это несправедливость, что сочинение, якобы обладающее ключами к пониманию Библии и райскому блаженству…
— Лишь одним ключом, — возразил ему Гиллель.
— Пусть так, единственным, но ключом. Так вот, сей труд, ввиду его небывалой редкости и ценности, снова доступен только толстосумам? В одном-единственном экземпляре, каковой к тому же торчит в Лондонском музее, как мне рассказывали, верно? И вдобавок написанный на халдейском, арамейском и еврейском — или как бишь еще на каком? Могу ли я, к примеру, когда-нибудь в жизни изучить эти языки или поехать в Лондон?
— Неужели все ваши сердечные помыслы направлены только на это? — с легкой насмешкой спросил Гиллель.
— Положа руку на сердце — нет, — сознался Цвак, сбитый с толку таким замечанием.
— Тогда вам не следует жаловаться, — сухо произнес Гиллель. — Кто не жаждет духовности всеми клеточками своего тела, как задыхающийся — воздуха, тот не может причаститься божественных тайн.
«Несмотря ни на что книга должна была быть переведена, — промелькнуло у меня в голове. — Ведь в ней находятся все ключи к разгадке остального мира, а не только один ключ». Машинально я стал теребить рукой пагат, все еще лежавший у меня в кармане, но, прежде чем мне удалось сформулировать вопрос, Цвак уже задал его.
Гиллель снова загадочно улыбнулся:
— Любой вопрос, который может задать человек, в тот же миг есть и ответ, когда он созрел в уме.
— Вы поняли, что он хотел этим сказать? — обратился ко мне Цвак.
Я не ответил и затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова из сказанного Гиллелем.
— Вся жизнь, — продолжал Шмая, — есть не что иное, как созревшие вопросы, чреватые ответом, и ответы, чреватые вопросом. Кто видит в ней что-то другое — глупец.
Цвак ударил кулаком по столу:
— А как же! Вопросы, каждый раз звучащие по-иному, и ответы, которые каждый понимает по-своему.
— Именно в этом и дело, — радушно согласился Гиллель. — Лечить всех людей одной ложкой — исключительно привилегия врача. Задающий вопрос получает ответ, в котором он нуждается, иначе любое существо потеряет самого себя. Вы думаете, наши еврейские сочинения случайно написаны лишь согласными буквами? Каждый находит для самого себя скрытые гласные, только одному ему обнаруживающие определенный смысл, живое слово не должно стать мертвой догмой.
— Слова, рабби, слова! — резко возразил актер-кукловод. — Будь я последний пагат, если что-нибудь понял!