На шхерах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Густав Гейерстам (G. af Geierstam), небольшой рассказ которого мы предлагаем читателям Русской Мысли, принадлежит к самым молодым (он родился в 1858 г.) представителям того нового направления в шведской литературе, которое появилось в ней не более 15—20 лет тому назад. Реакция против крайнего идеализма и романтизма и мертвящего духа, безраздельно господствовавшего в шведской литературе еще очень недавно, едва начала развиваться и упрочиваться в Швеции и, как всякое новое движение, встретила, встречает еще и теперь, сильных противников, даже более — открытую вражду со стороны, главным образом, прессы, отчасти и фешенебельной публики, сильно проникнутой узко-протестантским духом. Шаг за шагом приходилось ему завоевывать себе место в литературе, требовались большие усилия, чтобы занять влиятельное положение и в обществе, и в литературном мире. Нужен был ряд талантливых деятелей, чтобы возбудить к нему интерес. В течение десяти-пятнадцати лет, благодаря как инициатору движения, Стриндберу, так и кружку молодых писателей, сгруппировавшихся вокруг него, положение нового направления было упрочено, внимание публики завоевано, но борьба далеко не окончена. Периодическая пресса, — пишет Эдгрен-Лефлер, — все еще в руках противников нового направления. Наиболее распространенные журналы и газеты руководятся приверженцами старой школы, и новым деятелям и в вопросах критики, и в деле творчества приходится рассчитывать на собственные средства, на книгу, брошюру, публичное чтение, являющееся теперь в Швеции единственным орудием борцов за новое направление.

Этим путем действовали и Стриндберг, и Эдгрен-Лефлер, и эстетик новой школы, Робинсон (автор книги Realister ach idealister, 1885). К нему же прибег и Гейерстам, скоро занявший видное место в литературе. Как романист, он выступил впервые в 1882 г., но первая его работа Gräkallt (Серенькие дни, сборник рассказов) вызвала ожесточенную критику и имела мало успеха. Всецело находясь под влиянием Стриндберга, усвоивши его оригинальную, но бесшабашную манеру писать, он лишь в слабой степени мог обнаружить в этом первом произведении силу своего таланта. Но за то с каждым новым произведением талант Гейерстама рос и креп, и он все более и более становился самим собою, все резче и резче обнаруживал, где и в чем истинная сфера его деятельности. Его сборник рассказов Strömoln, за которым последовал роман из студенческой жизни Erik Gran, представляет уже несомненный переход в нем от подражания к самостоятельной деятельности, хотя, в особенности относительно Эрика Гран, даже критики новой школы указывают на крайний пессимизм, преобладающий в них, на уклонения от чистого реализма. Зато в вышедшем в 1887 году сборнике рассказов Tills vidare, а в особенности в появившемся раньше Fattigtfolk (Бедные люди), он проявил уже во всей силе свой талант. Последний сборник, состоящий всего из четырех повестей (одна из них и предлагается читателям) представляет собою, по отзывам как шведских (Робинсона, Эдгрен, Лефлера), так и немецких (Швейцера) критиков лучшее из всего того, что написано автором. Горькое чувство пессимизма здесь почти отсутствует. Субъективизм автора отходит на второй план, и он, как истинный художник, передает то, что он видел, то, с чем: проходилось сталкиваться, что он наблюдал. Его рассказы написаны правдиво, естественно, местами с большою силой. В них нет ничего лишнего. Они крайне сжаты, иногда даже более, чем нужно. Знаток крестьянской жизни, глубоко изучивший быт и крестьян, и рабочих, Гейерстам с большим уменьем отыскивает наиболее выдающиеся мотивы, руководящие их деятельностью, с артистическою тонкостью рисует их правы и обычаи, с точностью и верностью изображает как грубые черты их, так и религиозные и нравственные особенности. Это — живое воспроизведение в самой простой и незамысловатой форме какого-нибудь факта из жизни, но воспроизведение не холодное и безучастное, а проникнутое теплым и живым чувством, симпатическим отношением к страждущему человеку.

У северного берега острова расстилался фьорд; на нем бушевал северный ветер, поднимая громадные волны, разбивавшиеся о скалы, посылая целые потоки дождя на сосновый лес, росший на берегу, и наполняя дороги целыми кучами сломанных ветвей и хворосту. Море было черно-серое, с каким-то особенным свинцовым оттенком, а на верхушках волн виднелись ленящиеся белые гребни.

Ветер с силою проносился через пролив мимо южного мыса, выбрасывая громадные волны на берег материна. Волны эти по-своему распоряжались с сетями и другими орудиями ловли, оставленными на берегу местными рыбаками, которые не подозревали, что за ночь может разыграться такая сильная буря.

Но когда к рассвету ветер начал ужь слишком сильно завывать над черепичною кровлей, Густав Эриксон, спавший на постели рядом с женою, встал и отправился в мезонин к брату, проживавшему у него.

— Карл-Август! — закричал он, входя в комнату.

Тот приподнялся, смотря на Густава сонными глазами.

— Чего тебе?

— Вставай, пойдем собирать сети. Слышишь, какая на дворе страшная буря?

Август торопливо оделся и сошел с лестницы. Густав уже разбудил одного из рабочих и все трое молча направились к месту, где была привязана лодка.

Лодку отвязали. Двое взялись за весла, а Эриксон сел у руля.

Это было трудное, опасное путешествие. Сети оторвались от якорей и могли быть найдены только после долгих усилий. Они были изорваны и спутаны в беспорядочной куче, с трудом выделявшейся из-под покрывающего их слоя грязи и ила.

До самого полудня тянулась без перерыва работа. Мужчины промокли до костей, были голодны и сильно продрогли. Ветер словно ножом резал сквозь мокрую одежду, и дурное расположение духа искавших росло с каждою минутой.

Одного куска они так и не нашли, несмотря на усердные поиски в течение целого часа. Все усилия оказались бесполезными; пришлось оставить его там, где он был, пока погода не переменится к лучшему.

Эриксон сменил брата на веслах. Он приподнял шляпу и провел рукою по лбу, по которому, несмотря на ветер и дождь, каплями струился пот.

— Нечего делать, поедем домой, — сказал он.

Когда они вернулись, хозяйка ждала их с горячим обедом. Эриксон рассказал ей подробно все, как было. Он раза два кашлянул и глубоко вздохнул.

Жена заметила это.

— Что с тобою? Не простудился ли ты? — спросила она.

— О, нет, конечно, нет.

По окончании обеда Эриксон встал и подошел к окну.

— Подумать страшно, сколько сетей и неводов погибло в ату ночь, — сказал он. — По меньшей мере, на несколько тысяч раксдалеров... Конечно, хуже всего тем, кто только этим и живет.

Да, ветер наделал не мало бед. Он пронесся по всей местности, точно, эпидемия, порвал сети, разбросал рыбацкие принадлежности, разбил лодки. Один рыбак, выехавший с вечера далеко в глубь шхер, чтобы растянуть сети на новом месте, исчез, а несколько дней спустя приплыла его лодка. Она была замечена и вытянута на берег.

Два дня бушевала буря. Она унесла с собою последние следы лета. Пожелтевшие листья берез висели мокрые, поблекшие; как природу, так и людей охватило предчувствие зимы с ее замкнутостью, ее длинными одинокими вечерами и ее суровым, долгим, как бы летаргическим сном.

Высоко на горе, на расстоянии десяти минут ходьбы от моря, расположена маленькая крестьянская усадьба с домиком, выкрашенным в красный цвет. Построена она на скалах; сзади нее возвышается стройный сосновый лес; немного ниже, по правую сторону, лежит маленькое озеро с берегами, поросшими ельником, а внизу тянется полукругом долина, окаймлённая лесом и холмами, покрытыми дубняком.

Эриксон, живший в этой усадьбе, держал ее в аренде. Арендуемая им земля составляла часть большего имения и находилась во владении его семьи в течение целых трех поколений. Сын заступал место отца; он, как и отец, женился, растил детей, обрабатывал землю, ловил рыбу в море, жег хворост; семья разрасталось, хозяин старел и седел, ложился в могилу, а старший сын наследовал усадьбу и шел по стопам отца. Остальных братьев и сестер судьба разбрасывала по белу свету.

У последнего из владельцев было пятеро детей, двумя больше, чем у предыдущего. Младший из сыновей переселился на один из дальних островов, где и погиб в одну из северо-восточных бурь. Старшая сестра вышла замуж. Вторая отправилась в город и поступила там на службу. Старший сын женился, перевел на себя аренду и кое-как устроился.

Второй брат, Карл-Август, долго размышлял, куда ему себя пристроить. Это был человек несколько медлительный, с трудом приходивший к какому-нибудь решению, но раз это решение было принято, он упорно держался его. Он был набольшего роста, молчаливый и краткий в своих речах, говорил расстановисто, флегматично, но всегда был готов на работу, когда была нужда в его услугах или когда можно было заработать лишнюю копейку. Когда он был рассержен чем-нибудь или пьян, с ним опасно было вступить в столкновение. Но в обыкновенное время он шел своею дорогой, никому не вредя. За редкими исключениями, расположение его духа было ровное, спокойное, а когда он смеялся, то делал это так весело и добродушно, что все вторили ему.

Он любил земледелие и с удовольствием занял бы место старшего брата, но раз судьба решила иначе, он не возражал и не роптал. Он долго размышлял, наконец, отправился к брату и сказал ему, что намеревается купить большую лодку и заняться летом перевозом, а зимою будет жить дома, помогать в работах, чистить хлев или рубить дрова, плести сети или шить паруса.

Старший не дал определенного ответа; прошла неделя; никто из них не затрагивал этого вопроса.