Анархист: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Что вы, как можно! — вскричал Шаржебеф — Устраивайте, как хотите, телеграфируйте, но этот человек не может стоять на ногах. Он не умрет живым.

Эти слова поразили директора. Как человек, которой; необходимо в уединении обдумать свое положение, он сделал знак доктору, чтобы тот удалился.

— Хорошо, — проговорил он, — я подумаю, я приму необходимые меры.

Он вернулся в кабинет и бросился в кресло, где просидел несколько минут неподвижно.

Затем он вдруг вскочил, подбежал к своей библиотеке, схватил большую книгу, поспешно открыл ее и принялся с жадностью перелистывать: он слюнил палец, быстро перевертывал страницы, водил указательным перстом по столбцам. Дойдя до конца, он закрыл книгу и бросил ее на стол: устав не говорил ни слова.

Что делать?

Он еще несколько минут просидел неподвижно.

Потом, как будто его подтолкнула какая-то пружина, схватил лист бумаги, перо, что-то быстро написал и позвонил мальчика.

— Как можно скорей эту телеграмму на телеграф!

Он ждал пять часов ответа. Наконец ответ пришел.

Ему сообщали, что казнь отложена, что палачу дано знать. Известие из министерства успокоило и обрадовало его: он заснул на своем зеленом триповом диване.

Ночью г. Лелонг де-Рожерэ слышал из своей комнаты, как толпа собиралась на пустырь перед тюрьмой, ожидая, когда начнут ставить гильотину. Люди приходили небольшими группами, и их шаги отдавались глухим шумом по твердой почве. С каждой минутой ропот голосов становился громче и прерывался взрывами криков, восклицаний и свистков. Вдруг, среди толпы пронесся возглас разочарования, и она разошлась с песнями и смехом. Вероятно, какой-нибудь полицейский объявил, что казнь отложена. Г. Лелонг де-Рожерэ снова заснул.

На следующее утро „Эхо Сены и Ионы“ сообщило из „достоверного источника“, что церемония произойдет на следующий день. Но после второй ночи напрасных ожиданий журналисты пошли наводить справки. Привратник тюрьмы отвечал, как ему было приказано, точно повторял заученный урок, — что день казни еще не назначен. Его жена рассказала на базаре, что Шамар болен и, вероятно, умрет непостыдно, как христианин. На следующее утро эта новость появилась с надлежащими комментариями и в парижских и в местных газетах. „Эхо Сены и Ионы“ поместило обличительную статью, утверждая, что мнимая болезнь Шамара, ни более ни менее, как заговор; преступник бежал; когда исчезла всякая надежда найти его, это бегство решено скрыть, чтобы спасти, кого следует, от ответственности.

Чтение этой статьи привело г. Лелонг де-Рожерэ в отчаяние. „Дело“, у него оказывается есть „дело“, у него, такого образцового чиновника! Он послал в редакцию формальное опровержение. Оно было напечатано, но с присоединением следующих строк: Несмотря на помещенное выше опровержение заинтересованного лица, мы считаем, что можем поддерживать во всей полноте сообщенное нами вчера известие до тех пор, пока гильотина, принужденная молчать, не скажет своего последнего слова“. Страх г. Лелонга усилился; он послал за доктором Шаржбефом и, сунув ему газету вскричал:

— Спасите его, доктор, спасите его!

Доктор, человек добродушный, надел пенснэ, чтобы прочесть строки, которые ему указывали, и проговорил:

— Я рад его спасти, но что ему от этого за польза!

— Молчите, несчастный! — возразил г. Лелонг де-Рожерэ. — Подумайте, что вы говорите! Во имя гуманности... во имя науки... и потом, каково же мне-то будет?

Доктор успокоил его, улыбаясь, и пошел проведать Шамара, которого он по прежнему нашел в плохом положении.

Между тем упорная болезнь знаменитого преступника заинтересовала Париж. „День“, большая ежедневная газета напечатала на первой странице крикливую статью в три столбца, под заглавием „Сухая гильотина“ и с целым рядом подзаголовков: „Возобновление пытки“, „Убийственные тюрьмы“, „Тифозная горячка в местах заключения“, „Ловкое уничтожение осужденных“. Статья была иллюстрирована двумя картинками: на одной изображались здания Марнской тюрьмы, на другой — маленькие черные пятнышки в белом кружечке — бациллы тифозной горячки. Статья выражала недоверие ко всем членам тюремной администрации в целом и в частностях, выхваляла употребление фильтра *** для предотвращения тифозной горячки и с особенным жаром обличала тюремных врачей, „пользующихся своими доходными местами чтобы подвергать осужденных опытам, которые можно без преувеличения назвать вскрытием трупа „без предупреждения“ как сказал бы наш незабвенный Альфонс Карр“.

На этот раз доктор Шаржбеф вбежал в кабинет директора, восклицая:

— Мы его спасем, черт подери! Мы его спасем. — Он не умрет здесь! — прибавил доктор, ударив кулаком по столу.

Статья „Дня“ наделала шуму: журналисты приезжали интервьюировать г. Лелонга де Рожерэ. Несмотря на свою тревогу, он чувствовал в глубине души удовольствие; в былое время он сам многих интервьюировал, и ему было приятно, что теперь к нему являются интервьюверы.

Он вспоминал свои визиты к Ренану, к генералу Вуланже, к Патти, и старался держаться, как они; он делал вид, что относится к делу вполне объективно. Он водил репортеров по тюрьме с грустным видом, но с полною предупредительностью, точно какой-нибудь управляющий гостиницы, все им объяснял, толковал, хвалил гигиеничное устройство стен, чистоту полов, превосходство вентиляторов, совершенство выгребных ям; он сам дергал цепочки висевшие по стенам, и через фарфоровые трубы лились целые потоки. Когда у него в конце концов спрашивали, как же он себе объясняет что болезнь все таки проникла сквозь эту броню профилактических средств и предохранительных мер, он только разводил свои большие руки, и слегка склонял спину выражая своей позой беспомощность, и как будто говоря: — Совершенно непонятно! Такие вещи только со мною и случаются.

Длительная болезнь заключенного давала пищу полемике. Марселин написала хронику преисполненную негодования. „Общество покровительства человеческой личности“ взволновалось, и один из его членов, депутат большинства, известил президента совета министров и министра внутренних дел, что будет иметь честь представить ему запрос о тех мерах, какие должны быть приняты для улучшения санитарного состояния мест заключения.

Запрос! — Это было последним ударом для г. Лелонг де-Рожерэ. Он чувствовал себя таким же осужденным и таким же больным как Шамар. Министр внутренних дел командировал инспектора в Марнскую тюрьму. Г. де-Рожерэ водил его по тюрьме с тревожной услужливостью, с ощущением тонущего пловца. Инспектор захотел лично осмотреть Шамара: это во всяком случае даст ему тему для разговоров в курильных комнатах.

— Видите, г. инспектор, видите. — говорил г. Лелонг де-Рожерэ, у постели умирающего, —  это у нас единственный тифозный, даже, можно сказать, единственный больной. Таким образом, тут нет и следа эпидемии: ничто не указывает на какой либо недостаток, результат которого — я позволяю себе обратить ваше внимание на этот пункт — был бы неизбежно распространенным, до некоторой степени общим...

Чиновник уехал, сохраняя вид таинственный и властный, что показалось г. де Рожерэ весьма дурным знаком. Из тюрьмы инспектор отправился в префектуру, где леса и работающие каменщики еще напоминали о покушении Шамара. Ему было поручено снабдить министра всеми данными для ответа на предположенный запрос, и потому он должен был узнать у префекта, как относится к этому население Марна. Здоровье Шамара продолжало занимать умы обывателей. Они так страстно желали выздоровления анархиста, будто этот человек, недавно считавшийся позором для общества, стал его фетишем. Та идея, что справедливость, должна получить удовлетворение, набрасывала красивый покров на низкое желание увидеть, как две струи крови текут из перерезанного горла. Прекрасные идеи, как и прекрасные цветы, вырастают из навоза. Таким образом, заключал префект, естественная смерть Эжена Шамара приведет в негодование обывателей Марна, и, вследствие этого, будущие выборы будут во всем департаменте Сены и Ионы неблагоприятны правительству.

После этого министр был готов ответить на запрос. Он приглашал г. Лелонга де-Рожерэ и доктора Шаржбефа удвоить заботы о больном; во что бы то ни стало, он должен выздороветь, министерство не отступит ни перед какой жертвой. Он требовал, чтобы ему каждый день присылали бюллетени, как будто дело шло об одном из товарищей по совету министров. Доктор Шаржбеф немедленно ответил, что Шамар едва ли не выздоровеет, но что в самом благоприятном случае, если не явится никакого осложнения, выздоровление будет очень продолжительное. В виду этого тюремное управление отослало обратно в Париж гильотину, которая много дней оставалась в Марне, на товарной станции, продолжая вызывать общее любопытство, но рискуя заржаветь.

Отправка орудия казни оживила полемику; „Эхо Сены и Ионы“ торжествовало: бегство осужденного подтверждалось самым блестящим образом. Министр захотел сгладить впечатление, вызванное этой мерой. Чтобы доказать обществу что Шамар еще жив, и находится в Марнской тюрьме он послал к нему на консилиум трех знаменитых врачей, членов медицинской академии. Эти господа не постановили решительного приговора, но отнеслись с безусловным одобрением, даже с похвалой, к системе лечения, применяемой доктором Шаржбефом. „Эхо Сены и Ионы“ подняло на смех то, что оно называло: „Комедии отправления на тот свет“. Не зная что делать, министерство через посредство агентства Гаваса, объяснило, что гильотину пришлось увезти из Марна, так как ей предстояла работа в другому месте; и, чтобы оправдать этот предлог, на юге казнили какого-то обыкновенного уголовного преступника, помилование которого было уже почти решено. После этого всетаки пришлось отослать гильотину в Марн, где ее встретили с таким восторгом, точно это был Троянский конь.