И вдруг такая петрушка!
День семьдесят шестой. Вышли на радиотелефонную связь с Коморами. Наш «француз» Костя Федоров подошел к телефону. В очень вежливых выражениях верховный комиссар Коморских островов мсье Муказьян объяснил, что французские власти отказали научному судну «Дмитрий Менделеев» в заходе на острова. Федоров напомнил комиссару о цели нашего визита. Комиссар ответил, что у него на этот счет нет никаких возражений, но как это сделать, он затрудняется решить. Мы предложили выслать за целакантом катер. Увы, ответил мсье Муказьян, это невозможно. Может быть, есть возможность прислать катер с Комор? Но и это оказалось невыполнимым. Как заявил комиссар, на Коморах трудно с плавсредствами. Поистине таинственная, не желающая даваться в руки рыба.
Целакант улыбнулся нам: перед началом утренней планерки Вадим Пака нарисовал на грифельной доске силуэт улыбающегося целаканта.
«Давайте попросим корреспондента, — сказал Пака, — составить текст письма в ТАСС». Запрос, который был послан по дипломатическим каналам МИДу Франции относительно Комор еще в августе прошлого года, пролежал без ответа шесть с лишним месяцев. Сегодня, 2 марта, мы получили официальный отказ.
Только что мы запросили ОМЭР о возможности захода на Мадагаскар, куда коморские власти согласны переслать рыбу. Если нам откажут, остается последний шанс: просить отправить экземпляр целаканта в Дар-эс-Салам, в советское посольство. Подождем два дня.
На планерке Костя Федоров сказал, что вчера Пака провел необыкновенно интересное зондирование электропроводности. Монин не прореагировал. Но вовсе не оттого, что он злопамятен, а оттого, что бывает во всех лабораториях и все узнает сам накануне.
Зашла к Вадиму. «Так как с турбулентностью, есть она или нет?» — «С турбулентностью крайне любопытно: в одном месте ее не было, в другом она появилась опять». — «Что это означает?» — «Новое знание о ней. Прежде мы думали, что она достаточно интенсивна в верхнем перемешанном слое (верхний перемешанный слой — океанологический термин). Но наличие разных слоев — по температуре, солености и т. д. — заставляет предположить низкую степень турбулентности, иначе все эти слои перемешались бы и стали однородными. И инструментально это подтвердилось. В литературе считалось, что турбулентность «пятниста», есть даже термин Филиппса: «блин-структура». Теперь можно сказать, что она «слоиста». — «Это все нужно описать. Возможна большая серьезная работа». — «Диссертация? Нет. Напротив, именно сейчас нужно продолжать исследования. Мы придумали одну штуку…»
Эта «штука» называется зонд «сигма». Когда Монин упрекал Паку в незнании физики, речь шла о «сигме». Когда Федоров на планерке заявил о необыкновенно интересном зондировании, речь тоже шла о «сигме».
Что же произошло в эти несколько дней?
Идея «сигмы» возникла давно, но только перед Занзибаром ее удалось осуществить. Получили прибор, который измеряет тонкую стратификацию (слои), дает непрерывный и очень подробный профиль электропроводности. АИСТ тоже это измеряет, но он грубее, и он дает одно измерение в секунду, а «сигма» — сто. Однако АИСТ еще измеряет температуру и соленость. Пака, докладывавший на планерке о первом зондировании до глубины 200 метров, заметил, что соленость, в общем, роли не играет, за что и получил «плюху» от Монина. Следующий зондаж Пака провел до глубины 1500 метров, тут-то и Монин заинтересовался «сигмой», немедленно поняв, какие возможности в ней таятся.
День семьдесят седьмой. Ну был денек!.. На планерке Монин сказал, что во время отлива попытаемся высадить на риф Гейзер производственный отряд. Мы занимаемся в этом районе гидрографическими исследованиями опасных для мореходов мест, что всегда представляет существенный момент в навигации. На рифе производственный отряд будет доставать кораллы для институтской коллекции. Если сегодня не придет ответ из Москвы, ночью снимаемся и уходим. Сегодня пятница, в субботу и воскресенье ждать чего бы то ни было безнадежно, а больше у нас нет времени. Капитана не было. Все ждали его пробуждения, потому что только он мог вести судно к рифу. При наших размерах и нашем водоизмещении это было достаточно рискованно, но я и прежде слышала, что наш капитан — «рисковый» человек.
Вечером мы договорились, что я проведу весь день рядом с ним: пришло в голову записать день капитана. В девять позвонила ему. Он говорил со мной сквозь зубы — буквально. Не от досады вовсе, а от зубной боли, которая мучила его всю ночь и которую он глушил пирамидоном. Пока капитан не явился на мостик, читала «Лоцию островов Индийского океана». В ней записано:
«Риф Гейзер кольцеобразный, более чем на 10 миль простирается в направлении SW-NO в 73 милях к ONO от острова Майот. Он состоит из подводных скал и песчаных банок. В северной части рифа грунт ил, а в юго-западной скала. Юго-западная часть рифа местами осыхает. Над юго-восточной его частью глубины 31—36 метров. Северо-восточная часть рифа не обследована.
По сведениям 1842 года, осыхающая часть рифа Гейзер скрывается в полприлива. Незадолго до малой воды на рифе можно насчитать 17 надводных скал, из которых самая большая напоминает по форме и размерам шлюпку, идущую под парусом. Вблизи этих скал много осыхающих песчаных участков. Между отдельными опасностями рифа Гейзер есть узкие, но глубокие проходы.
На песчаных участках рифа Гейзер лежат остатки нескольких погибших здесь судов.
Район рифа Гейзер считается наиболее опасным местом Мозамбикского пролива, особенно в полную воду и при спокойном море, когда обнаружить риф трудно».
Далее идут предупреждения о соседних рифах Ровер, Борнео, Биссон. Однако, скажем, по сведениям 1882 года Борнео расположен в 17 милях от Гейзера к западо-северо-западу, и на нем якобы затонуло судно, а по сведениям 1922 года этого рифа вовсе нет. Кончается статья так: «Существование всех этих мест опасностей сомнительное, и возможно, что здесь существует только риф Гейзер. Но впредь до детального обследования района рифа Гейзер при плавании следует соблюдать исключительную осторожность».
Было спокойное море, начиналась полная вода, и мы, соблюдая полную осторожность, как предписывала «Лоция», шли к рифу Гейзер. Матрос Миша Ночовный с биноклем на груди сказал мне: «Здрасте!» — и полез на мачту, на самую верхнюю ее площадку: теперь он был впередсмотрящий. Электронавигатор Слава Чирва расположился у локатора. Вахтенный штурман Коля Рыжов тоже взял бинокль. В начале одиннадцатого появился капитан. За ним стали являться новые и новые люди, имеющие и не имеющие отношения к поиску рифа и прокладке курса корабля. Но ведь впереди была цель, манящая и опасная.
Дальше взяла часы, карандаш и бумагу и добросовестно записала пьесу, которая разыгрывалась на капитанском мостике.
10.45.
Ш т у р м а н. Михаил Васильевич, поглядите справа десять! (То есть десять градусов правее носа корабля.)
К а п и т а н. Вижу облако, и больше ничего.
10.46.
Ш т у р м а н. Две двести тридцать. (Это о глубине, поскольку важно не пропустить повышение донного рельефа.)
К а п и т а н. Сколько по счислению?
Ш т у р м а н. Осталось пять миль.
К а п и т а н. При такой видимости мы должны были уже увидеть его. (Сама была свидетелем, как обманывают карты.)
Н о ч о в н ы й (по радиосвязи). По носу белые буруны! (Помехи, плохо слышно.)
В а х т е н н ы й м а т р о с. Миша, говори спокойно. Какое расстояние до бурунов?
Н о ч о в н ы й. Шесть миль. (Буруны — это волны, которые на что-то накатываются, они признак осушки или камня.)