— Ну и что? — лениво поинтересовался радист Володя.
— Ну, я и сказал ему, если это дело повторится, — старпом выразительно пощелкал себя по горлу, — пусть пеняет на себя!
Старпом явно уступал в мастерстве устного рассказа Ираклию Андроникову, и его сообщение не смогло вызвать взрыва хохота. Слушатели лишь вежливо поулыбались.
Старпом отправился соснуть перед вахтой. Возле каюты его остановил боцман Пахомыч. Это был пожилой положительный и трезвый моряк, знавший старпома еще в те времена, когда тот был безусым третьим помощником капитана.
— Слушай, Николаич! — смущенно сказал боцман. — Мне тут помстилась какая-то чертовщина. На юте белое что-то мелькнуло, мохнатое. Подошел — нету…
— И ты, Брут?! — удивленно воскликнул старпом.
— А черт его знает, брутто оно или нетто, а только помстилось, — вздохнул Пахомыч. — По медицине называется… гальюнцинация. Стар, видать, я стал для флота, Николаич. Пора списываться на берег.
— Ну-ну… Это ты брось, — машинально успокаивал его старпом, погрузившись в размышления. Теперь сообщение Кости Хваткина выглядело совершенно в ином свете. Ведь даже если тот был навеселе, а старику «помстилось», как он говорит, не могло одно и то же померещиться сбоим. Николай Николаевич, уже лежа в койке, тщетно пытался заснуть.
«Белое и мохнатое, — повторял он недоуменно. — Белый медведь? Откуда он здесь возьмется? Не в полярке же. Скорее всего, кто-то дурака валяет!»
Странно, но такое объяснение старпома устроило, и он тут же задремал.
Оставим Николая Николаевича в покое, забудем на время о загадочном «белом и мохнатом», конечно же, оно не может быть привидением: как-никак на дворе двадцатый век! И давайте пройдем по судну и посмотрим, чем занимается экипаж в последний день уходящего года.
Дверь в радиорубку открыта, оттуда, словно из птичника, доносится разноголосый писк — идет прием праздничных радиограмм. Радист Володя Тетрадкин вылавливает из эфира многочисленные точки-тире и, ударяя по клавишам пишущей машинки «Оптима», превращает их в чудесные слова: «Поздравляю, желаю, целую». Наверное, это очень приятно — доставлять своей работой радость товарищам. Почему же у Володи такое хмурое лицо? А, все понятно, сам он еще не получил поздравления от своей Ани. Как обычно: сапожник без сапог. Володя — замечательный парень, девушка его любит, а до двенадцати еще много времени. Не отчаивайся, дружище!
На камбузе шипит, шкварчит, булькает, висит густой пар, и видимость, как говорят моряки, — ноль. Но иногда пар на мгновение рассеивается, и мелькает красное широкое лицо кока, который дирижирует приготовлением праздничного обеда.
В бытовке у утюга, как в летний день у бочки с квасом, выстроилась очередь. Парни стоят кто с брюками, кто с сорочкой, кто с галстуком — и все с унылыми физиономиями: от утюга их самым бессовестным образом оттеснили девчата. Они яростно разглаживают свои «мини» и «макси». Их высотные прически, до времени зачехленные, опасно при этом раскачиваются.
И еще мы заглянем в столовую личного состава, которая обычно служит и местом проведения собраний, демонстрации кинофильмов и т. д. Здесь экипажу предстояло встретить Новый год.
С подволока хлопьями падает, падает и не может упасть ватный снег на ниточках. Чуть шевелятся пестрые детские флажки. В углу притулилась елочка-недоросль, пахнущая почему-то олифой. Возле елочки, будто подружки вокруг невесты, суетятся докторша Инесса Павловна и буфетчица Валя.
…А судно идет себе вперед, нащупывая локатором путь в опустившемся на море тумане. Все дальше уходит оно от родных берегов, все быстрее приближается оно к Новому году, который, как известно, начинает обход планеты с востока. Одними из первых встретятся с ним наши герои — моряки. Где это произойдет, на каких параллелях и меридианах, знают только штурманы.
Однажды автору посчастливилось встретить Новый год на 180-м меридиане, и встречали праздник дважды, потому что, пройдя 31 декабря линию перемены дат, судно попало во вчерашний день. Вот какие чудеса случаются на море!
Нет, товарищи, Новый год на море — это не земной Новый год. На море гораздо лучше проходит праздник. Здесь не надо мчаться с работы домой, а потом из дома — в клуб или в гости. Корабль — это и место вашей работы, и дом, и клуб. И все друзья рядом. Здесь нет опасности хватить лишку, потому что на море — «сухой» закон. В лучшем случае вам достанется стакан сухого вина. Зато назавтра вы выходите на работу с чистой совестью и ясной головой.
Однако вернемся в столовую личного состава теплохода. Здесь закончены все приготовления, сюда собрался наглаженный и надушенный экипаж, кроме, конечно, вахтенных. Стрелки судовых часов находились в непосредственной близости к цифре «12», когда со своего места поднялся капитан. (В силу своей занятости он появляется в нашей повести первый и последний раз.)
— До Нового года осталось три минуты, — сказал капитан, — этого больше чем достаточно, чтобы сказать о наших успехах в минувшем году. Для того чтобы поговорить о наших недостатках, времени потребуется гораздо больше. Поэтому перенесем этот разговор на производственное собрание, которое состоится через несколько дней.
И действительно, капитану хватило трех минут. Осталось время и на то, чтобы поздравить членов экипажа с Новым годом, пожелать им крепкого здоровья, успехов в работе и счастья в личной жизни. Моряки подняли стаканы с легким вином… и поставили их с легким вздохом уже в Новом году. По иронии судьбы судно в это время находилось на широте 40 градусов.
Начался концерт художественной самодеятельности. Из-за занавеса, отделяющего столовую от салона отдыха, вышли смущенный Костя Хваткин с баяном и моторист — он же конферансье, художник, поэт и композитор — Сергей Валетов.
Самодеятельные артисты, обращаясь к искусственной, из капрона, елочке, запели:
Буфетчица Валя и уборщица Галя дуэтом спели несколько модных песенок. Посудница тетя Паша, подражая Рине Зеленой, слащавым голосом прочитала слащавые детские стихи. Сочувственными аплодисментами встретили зрители выступление Инессы Павловны, спевшей романс «То было раннею весной». Да и как не оценить смелость женщины, отважившейся выйти на импровизированную сцену, абсолютно не имея голоса. Докторша была добрым человеком и не смогла отказать комсомольцам — организаторам вечера.
Все на том же пятачке начались танцы. Но ни это обстоятельство, ни то, что начиналась качка, не смущало молодежь: танцы были не хуже (и не лучше), чем на берегу.
Инесса Павловна на танцы не осталась — ни возраст, ни комплекция не позволяли — и сразу после концерта спустилась к себе в каюту. Она присела к столу, поправила очки и начала мысленно беседовать с дочерью и мужем, смотревшими на нее с фотографии на переборке:
— Ругаете меня? Ну ничего, это уж последний раз, клянусь вам!
«Беседу» прервал стук в дверь.
— Войдите, — сказала Инесса Павловна. Но тут же вскочила, испуганно округлив глаза до диаметра очков: в дверях стояло оно — «белое и мохнатое»!