Строки, имена, судьбы...: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лубок

Георгиевский же храм стоял в молчаливом одиночестве, заброшенный, опустевший, всеми забытый. Он безропотно нёс бремя веков, жил своим уходящим в бесконечность прошлым, храня память о железной поступи, римских легионов, о долгих беседах, гулко раздававшихся под сводами калдариума[1] о войнах и битвах, о кровавых опустошительных нашествиях иноплеменников. На развалинах его стен рос кустарник, из расщелин тянулись к солнцу молодые побеги деревьев, под стрехами заботливо выводили свое потомство ласточки, а в черные пустые глазницы окон, нарушая безмолвную тишину, залетали в ненастье голуби и стаи воробьев.

Лубок

В предвоенные и в первые послевоенные годы почти каждый день на площади останавливались для короткого привала бродячие городские книгоноши, не имевшие, не говоря, уже о собственных лотках или тележках, даже своего постоянного места на улице. В тени старых вязов, на приземистой каменной ограде они раскладывали свой товар, безошибочно рассчитанный на вкусы широкого читателя. Это были увлекательные приключенческие романы Густава Эмара, Луи Буссенара, Генри Хаггарда, Эмилио Сальгари, капитана Марриэта, головоломные детективы Эдгара Уоллеса, нескончаемые копеечные серии берроузовского "Тарзана", либо сентиментальная беллетристика в духе "Старой девы" Марлит, "Улле карлика" Вики Баум, "Ты — любовь" Оливии Уэдсли, "Маленького лорда Фаунтлероя" Френсис Бернет.

Книгоноши зарабатывали очень незначительные проценты с общей выручки, получая на комиссию книги непосредственно от издателей, иной раз совсем еще свежие, пахнущие типографской краской. Вникать в премудрости и тонкости букинистического дела им не было никакой необходимости. Они просто обходили стороной эту малопонятную и слишком сложную для них область книжной торговли.

И все-таки мне однажды посчастливилось — удивительно и неповторимо. У словоохотливого книгоноши Василия Дронова, обладавшего редчайшей способностью останавливать и заговаривать прохожих, я приобрел неведомо каким путем попавшую к нему целую стопку русских народных лубков, изданных во второй половине прошлого века в Москве книгопродавцами Сытиным, Губановым, Шараповым, Манухиным, Пресновым, братьями Куприяновыми.

Все лубки были в красочных обложках, с интригующими броскими заголовками — "Достоверные приключения капитана Хватова, или прекрасная Сита — дочь Багавапурского магараджи", "Битва русских с кабардинцами, пли прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа Андрея Победоносцева", "История о храбром рыцаре Францыле Венцнане и о прекрасной королеве Ренцывене", "Пан Радич, или страшные ночи за Днепром", "Месть гетмана, или таинственный монах", "Страшная красавица, или три ночи у гроба", "Разбойник — тигровая лапа". На титульных листах почти всех книг стояла, видимо, редакторская виза — "переводит Ст. Тинтеров". Чем не открытие — значит, наши лубки переводились на болгарский язык, печатались болгарскими издательствами.

Двум лубкам — шестнадцатому изданию Сытина и восемнадцатому изданию Губанова — повести крепостного писателя Матвея Комарова "О приключении английского милорда Георга и бранденбургской маркграфини Фредерики Луизы, с присовокуплением к оной истории бывшего турецкого визиря Марцимириса и сардинской королевы Терезии" я не задумываясь отдал пальму первенства.

Подумайте — не говорит ли вам о чем-нибудь это неимоверно помпезное, длинное заглавие?

Вспомним несколько строк из поэмы Некрасова "Кому на Руси жить хорошо". Из поэмы, в которую, по свидетельству Глеба Успенского, поэт вложил все свои "сведения о русском пароде", собиравшиеся им "по словечку в течение двадцати лет" [2].

Так, с легкой руки Некрасова, повесть о злоключениях английского милорда вошла в историю русской литературы с репутацией весьма нелестной.

Глупость "Милорда", действительно, очевидна с первых же строчек книги: "В прошедшие времена, когда еще европейские народы не все приняли христианский закон, но некоторые находились в баснословном языческом идолослужении, случилось в Англии с одним милордом следующее странное приключение". Далее следуют три части повести. К первой, основной части, главным, узловым событием которой является таинственная встреча милорда с маркграфиней Фредерикой Луизой Бранденбургской, "присовокупляются" вторая — "История Марцимириса и Сардинской королевы Терезии" и третья — "История Фердинальда о трех итальянских дамах Гевии, Маремисе и Филии". Суть повествования заключается в том, что, дав слово маркграфине, милорд обязуется хранить верность ей в течение долгих шести лет. Только по истечении этого испытательного срока он сможет, наконец, стать ее законным супругом.

С трудом поддаются описанию все неимоверные приключения и перипетии, выпавшие на долю разнесчастного милорда, все козни злых духов, все искушения, которые он с завидной стойкостью вынужден преодолевать на каждом шагу.

Досталось "Милорду" и от Белинского. "О, великий Георг! Ощущаешь ли ты, с каким грустным, тоскливым и вместе отрадным чувством беру я в руки тебя, книга почтенная, хотя и безмысленная! — писал он в рецензии на повесть Комарова, идентифицируя себя с рядовым читателем самого обывательского толка. — … Помню тот день незабвенный, когда, достав тебя, уединился я далеко, кажется, в огороде между грядками бобов и гороха, под открытым небом, в лесу пышных подсолнечников… Быстро переворачивал твои толстые и жесткие страницы, всей душой удивляясь дивным приключениям, такой широкой кистью, так могуче и красно изложенным… Передо мной носился образ твоей прекрасной, о Георг, маркграфини, которая наполнила меня таким нежным, трепетным чувством удивления к своей дивной красоте и женственному достоинству, что, мне кажется, не посмел бы дотронуться до рукава ее богатого платья!.. И как любили тебя женщины, как навязывались они сами на тебя, о стократно счастливый милорд аглинский! И Елизабета, твоя обрученная, и маркграфиня, твоя возлюбленная, и королевна арапская, и королевна гишпанская — сколько их, и все королевны!.. А ты, несчастный, визирь турецкий, злополучный Марцимирис, помнишь ли ты, как сострадал я тебе, когда лукавый черт отбивал у тебя твою прекрасную жену, королевну сардинскую, Терезию… О, как я рад был, когда, наконец, наградилась ваша примерная верность, образцовые любовники, каких кет более в наш ветреный и, как уверяет какой-то журналист, в наш положительный, индюстриальный, антипоэтический век, в который поэтому уже невозможны ни "Милорды аглинские, ни "Аббадоны"… Книжица украшена портретом аглинского милорда Георга: Какая-то рожа в парике и костюме времен Петра Великого. Сверх того, к ней приложены четыре картинки: это уж даже не рожи, а бог знает что такое. Вот, например, на первой изображен под чем-то похожим на дерево какой-то болван с поднятыми кверху руками и растопыренными пальцами; подле него нарисована деревянная лошадка, а у ног две фигуры, столько же похожие на собак, сколько и на лягушек, а под картиной подписано: "Милорд от страшной грозы кроется под дерево и простер руки, просит о утолении бури". Сличите эти картинки всех изданий — вы ни в одной черточке не увидите разницы: они оттискиваются на тех же досках, которые были вырезаны для первого издания. Вот что называется бессмертием!" [3].

Что же нам известно об авторе повести о приключениях милорда? Несмотря на скудость сведений, все же достаточно подробно рассказала о нем первая "Советская литературная энциклопедия", выходившая в 1931 году под редакцией А. В. Луначарского. Она же воспроизвела титул первого издания повести и портрет милорда, столь красочно описанный Белинским.

"Матвей Комаров, "Житель города Москвы" — лубочный писатель XVIII века. Биографических сведений о нем не сохранилось. На основании его газетных объявлений, предисловий и посвящений к его книгам можно предположить, что он был крепостным и служил домоуправителем. Главные произведения Комарова: "Обстоятельное и верное описание жизни славного мошенника и вора Ваньки-Каина и французского мошенника Картуша" (1779 год), "Повесть о приключениях Английского милорда Георга и о Бранденбургской маркграфине Фредерике Луизе" (1782 год). Для Комарова как лубочного писателя характерны его романы "Ванька-Каин" — обработка анонимных биографий Ваньки-Каина[4], "Милорд Георг" — тоже обработка рукописной повести XVII века под названием "История о милорде Гереоне" и "Невидимка".

Романы Комарова выдержали бесконечное количество изданий, особенно "Милорд Георг", который дожил без всяких изменений (лишь с некоторой модернизацией стиля) до XX столетия; последнее издание "Милорда" в 1918 году было конфисковано.

Комаров вполне сознательно ориентировался на "низкого" читателя… "Ныне любезные наши граждане, — говорит он в предуведомлении к "Ваньке-Каину", — не только благородные, но средней и низкой степени люди, а особливо купечество весьма охотно в чтении всякого рода книг упражняется". Потребителями Комарова были купечество, мещанство, дворовые, грамотные крестьяне.

…Вместе с лубочной, или вернее с долубочной литературой… романы Комарова противополагались придворной литературе, обслуживавшей узкую прослойку культурного дворянства. Позднее Комаров был прочно загнан в лубок, уже не имевший возможности конкурировать с высокой литературой, и его имя забывается историками литературы.

Очень внимательно к Комарову в девяностые годы относился Лев Николаевич Толстой, изучал причины его успеха, считал его самым распространенным в России писателем и называл свои романы "Георгами".

Бесспорно признавая сегодня примитивизм, невысокий идейно-художественный уровень большинства книжных лубков (главным образом это и вызывало законную тревогу лучших русских умов), мы, однако, не можем отрицать того, что на определенном отрезке времени именно они были единственной печатной книгой, по которой постигало грамоту русское крестьянство. Лубки стали как бы промежуточной, переходной ступенью от монополии устного народного творчества, от псалтыря и часослова к повестям Пушкина и Гоголя, к рассказам Лескова, Толстого и Короленко, к басням Крылова, к научно-популярным, просветительским сериям чертковского книгоиздательства "Посредник".

Благодаря неутомимой деятельности многотысячной армии "книжных миссионеров" — офеней, лубок попадал в самые глухие, заброшенные уголки. И здесь он делал свое все-таки небесполезное дело — пробуждал дремлющую фантазию, окрылял мечту, уводил в диковинные города и страны, открывал такой неправдоподобный, наивно вымышленный и поэтому еще более привлекательный для его читателей мир "возвышенных" чувств и слов, рыцарских подвигов II неизменно торжествующего благородства.

В воспоминаниях крупнейшего русского издателя Ивана Дмитриевича Сытина "Страницы пережитого" мы читаем: "Приключения, опасности, торжество над врагами и подвиги пленяют воображение. Проходят целые столетия, а художественное обаяние этих образов не теряет своей силы.

Такой же притягательной силой обладали многие другие народно-лубочные произведения более поздней эпохи: "Повесть о милорде английском Георге", "Францыл Венециан" и другие.

Для народа был уже доступен и Толстой, и Пушкин, а "глупый милорд", как назвал его Некрасов, так прижился в русской деревне, что еще долго не хотел уходить из нее" [И. Д. Сытин. Жизнь для книги. М., Государственное издательство политической литературы, 1962.].

В конце узкого, темного пассажа, соединявшего площадь с огибавшей ее оживленной магистралью, стояли три небольших шкафчика, с чисто символическими запорами. Здесь вел букинистическую торговлю инвалид первой мировой войны, именуемый всеми книголюбами — бай [Бай — почтительно-дружеское обращение к старшим; дядя.] Иваном. Как каждый уважающий себя букинист, он имел свои причуды. Так, например, он придавал особое значение библиотечным печатям, ярлыкам, экслибрисам, дарственным посвящениям и просто подписям бывших владельцев книг. Все эти атрибуты, с его точки зрения, повышали коллекционную ценность, а, следовательно, и стоимость самой книги, придавали ей определенную уникальность.

В принципе с этим можно было согласиться, тем более, что поиск подобных экземпляров превращался в очень увлекательное и азартное занятие.

[1] Калдариум, или лаконикум — теплое отделение римской бани.

[2] "Пчела", 1878 г.

[3] В. Г. Белинский. Сочинения в 4-х томах. Том I. Петербург, 1911.

[4] Ванька-Каин — Иван Осипов Каин, 1718—? знаменитый вор, разбойник и московский сыщик. Автор анонимной автобиографии.