Отец Алтынай чуть ли не на заре уехал на новые пашни. В последние годы только и разговоров в ауле было, что летовкам конец, скота все меньше, нужно сажать хлеб. Старшина Муффазар держал нос по ветру и трудился, что бы вокруг ни творилось.
Мать прилегла с извечной своей, перекрывающей синее небо головной болью. Ничего не видела, ничего слышала, ничего не могла и не хотела обсуждать.
Сашка в летней кухне тоже затаился. Привыкнуть к нему было невозможно: в какой час не окажись во дворе, он был тут как тут, глядел во все глаза, что-то шептал на смеси русского и башкирского. Безумец! Дивана! Неужели наконец-то устал следить за ней?
И даже клятый Мурат не явился, а ведь последние пару дней его было не прогнать. Алтынай бы радоваться: Сашка знался с нечистой силой, убивал людей, и сильный парень вблизи не помешал бы, — но при взгляде на Мурата сердце у нее сжималось не меньше.
От Мурата всегда остро пахло потом, в его зубах виднелись ошметки мяса, лицо украшали ссадины и шрамы. Не верилось, что Марьям сама выбирает его во всех играх и приветливо улыбается. Выбирала. Улыбалась.
Сашку Мурат ненавидел. Алтынай видела из окошка: как-то вместо воды передал ему лошадиную мочу, как-то много часов не кормил, постоянно грязно ругался… Несколько раз тряс летнюю кухню, не жалея добра старшины. Будто можно вытрясти душу из человека на расстоянии.
Алтынай Мурат тоже невысоко ставил:
— Хей, старшинская дочка, вынеси мне айрана!
— Хей, старшинская дочка, зададим мы этому пискуну! Вот вернется Касим!
— Хей, старшинская дочка, повесим его на березе повыше за наших девочек!
— Хей, старшинская дочка, иди-ка сюда! Глянь что!
Выйдешь — лягух бросает на Сашку сквозь плетеную дверь.
Ни на секунду не верилось, что Мурат и Закир — оба парни, сверстники, односельчане, люди.
В долгожданный час тишины Алтынай уселась с вышивкой. Нет, она была вовсе не мастерицей, цветной узор бугрился неровными стежками и неаккуратными узелками, но это было для отца… Еще во время весенней поездки в Аксаит Алтынай придумала, что хорошо бы туеса с медом вкладывать в расшитые мешочки, заезжим барям с кумысолечебниц должно понравиться. Вот разошьет первый и предложит.
Разумеется, больше грезила о Закире, чем вышивала. Он был теперь свободен и, конечно, после подобающего времени на скорбь посватается к ней. Нужно было просто дождаться. Вот она и ждала, представляя, как войдет в дом муллы невесткой, как будет аккуратно стряхивать пыль с мужниных книг и как однажды уедет с ним в саму Уфу с ее медресе и театрами.
Но когда в окошко старшинского дома — настоящее, стеклянное, не из бычьего пузыря — прилетел камешек, не поверила ушам. Ее отродясь не зазывали так подружки и егеты.
Выглянула на улицу: за плетнем стоял Закир — стройный, строгий, будто выписанный пером.
Не могло такого быть! Посмотрела еще раз: он.
Выдохнула, оправила платье, подтянула косы. С грустью подумала, что одета недостаточно нарядно из-за всех этих смертей и похорон. Потом осудила себя: греховница, Закир наверняка пришел поговорить о Нэркэс — и медленно, будто кот Мырбай, вышла из дома.
Вблизи Закир оказался выше и тоньше, чем она помнила.
— Здравствуй, Закир-агай! А отец уехал на пашни.
— Так я не к нему, Алтынай.
— К кому же, Закир-агай? Или Рабига-апай передала что для матери?
— Нет, и не мама.
— Зайнаб? Все ли с ней хорошо? Не заболела ли после… после вчерашнего?
— Нет, и не из-за Зайнаб я здесь, Алтынай… алтыным.
Земля поплыла у Алтынай под ногами, но разве она была не старшинская дочь, не красавица, не внучка Алтынсэс-олэсай? Набралась мужества и посмотрела в темные, в пол-лица глаза Закира. А он заговорил еще быстрее:
— Ты же знаешь, ты же все знаешь… Что я думаю только о тебе, ищу только тебя, жениться хочу только на тебе… Но разве они поймут? Разве отец разрешит мне свататься так скоро после смерти Нэркэс? Не завершив ученья? Разве твои родители отдадут тебя за шакирда, когда не всякий бай осмелится просить тебя за себя? Ох, Алтынай…
— Но ведь… ведь я сама хочу за тебя…
— Кому до этого есть дело? Есть семьи, есть правила, есть договоренности…