Беззащитный: читать начало книги онлайн

Натыкаться на сослуживцев на отдыхе – последнее дело. Летний отпуск в европейском стиле на Черном море означает бегство не только от рабочей рутины, но и от всех светских условностей. Зимние дела временно забыты, наступает время курортных приключений, время жить в ином измерении. Так оно и есть, конечно, но по возвращении домой в сентябре летние воспоминания все же проникают и в повседневную жизнь – в виде пикантных историй о летних похождениях, которые повествуются приглушенными голосами в чисто мужских (или строго женских) компаниях.

Хохот и облака табачного дыма сопровождают мужские истории на балконе, пока женщины болтают и хихикают на кухне, куда курильщиков не пускают. Прошлой осенью я сообразил, наконец, что речь в этих сказках, конечно же, идет о сексе. Но отчего же происходят, соответственно, хохот и хихиканье? В этом году я решил все выяснить. Моя работа разведчика будет легкой и естественной благодаря карманному фотоаппарату, полученному на пятнадцатый день рождения. Да и родители рассияются от счастья, видя, как приглянулся юному дарованию их подарок.

Возможности для фотографии здесь безграничны. Пляж относится к курортному городку на Черноморском побережье Кавказа. Он отделен от центра города трехметровой железнодорожной насыпью. Забравшись на насыпь, можно идти между блестящими рельсами, стараясь наступать на деревянные шпалы цвета ржавчины. Рельсы соединяют север с югом. До советской столицы, откуда мы прибыли по этим двум рельсам, почти две тысячи километров на север, а до Абхазии, экзотической автономной республики в составе не менее экзотической Грузии – километров пятнадцать на юг. К югу от Абхазии три тысячи лет назад Ясон встретил Медею и добыл золотое руно – еще один факт из моей копилки бесполезных географических сведений.

Широкая улица между железной дорогой и пляжем обсажена магнолиями. Их сладкий запах смешивается с ароматом роз, растущих вдоль забора из железных прутьев, который идет вдоль насыпи. В нескольких сотнях метров от пляжа начинаются крутые горы. Именно они, как я узнал из энциклопедии, создают необычный в этих широтах субтропический климат, защищая прибрежную полосу суши от континентального холода.

Что до забора, отделяющего улицу от пляжа, то он состоит из горизонтальных планок, сколоченных на манер жалюзи и выкрашенных в белый цвет, а также бетонных столбиков между секциями. Планки жалюзи полуоткрыты и наклонены в сторону неба, чтобы скрыть пляж от посторонних глаз. Эту роль они выполняют, одновременно создавая коварную иллюзию: кажется, если подойти вплотную и посмотреть вверх между планками, можно будет что-то увидеть. Захватывающая перспектива! Дело в том, что загорать голышом в империи считается полезным для здоровья трудящихся, и для этой цели отводятся особые участки пляжа, которые, как и осенние обсуждения летних приключений, строго делятся по половому признаку, чтобы не повредить моральному уровню населения.

По утрам, когда еще прохладно, мы ходим на пляж вдоль этого белого забора, притягивающего меня как магнит. Отстав от родителей, я пытаюсь представить, что же за ним скрывается. Воображение подсказывает мне дебелые фигуры российских матрон, освобожденные от розового и сиреневого нижнего белья, которое мне доводилось видеть в пыльных витринах циклопического ГУМа, и неповторимые очертания обнаженной Милен Демонжо, которой я, понятно, не видал никогда. Эти образы заставляют меня то и дело заглядывать между досками, но вместо запретных картин передо мной встают лишь куски ярко-синего южного небосвода.

Сейчас два часа дня, мы медленно возвращаемся с пляжа по противоположной стороне улицы, граничащей с железной дорогой. Не в силах забыть о недавней встрече папы с сослуживцем, мама заводит речь, долженствующую объяснить папе всю глубину его падения. Я слушаю вполуха, потому что подобные тирады для меня не новость. Папа молчит, понимая, что сопротивление бесполезно.

«Только и знаю, что вкалываю на тебя, не покладая рук, будто я какая-то многостаночница», – объявляет мама, которая вообще-то делает все возможное, чтобы ничем не напоминать станочницу. Ударницы труда, которых показывают по телику, все русские, в бесформенных простых платьях и белых головных косынках. А у мамы выраженная еврейская внешность, и прекрасная стрижка, и носит она достаточно модное импортное платье в бежевых квадратах со скругленными углами. Одеваться она умеет.

Оскорбленная молчанием папы, моя обладающая развитым классовым сознанием мама поднимает ставки. «За кого ты меня, спрашивается, принимаешь? За мастера на все руки, который должен круглые сутки горбатиться у конвейера? – вопрошает она. – Я тебе не пролетарий какой-нибудь!»

Мой отец продолжает молча идти рядом. На его загорелом, покрытом оспинами лице написано страдание.

Мама еще не завершила свою инвективу. Впрочем, она не забывает, что мы все-таки на публике, и держит себя в руках. «Я всю свою жизнь трачу, чтобы тебя обслуживать!» – продолжает она, бросая косой взгляд на меня, как бы размышляя, не включить ли заодно и отпрыска в число ею обслуживаемых. Но нет, пронесло. Переведя дыхание, она добавляет привычное: «Готовлю, убираю, обстирываю – и ни слова благодарности!» Тут стандартная пластинка кончается, а у самого места назначения мама триумфально добавляет надлежащую концовку: «А ты меня даже с сослуживцем и его женой не желаешь знакомить!»

Папа, наконец, решается заговорить. Когда мы заходим к себе в комнату, он прокашливается, бросает взгляд на маму и осторожно произносит: «Она ему не жена». Затем уточняет: «Жена в Москве осталась».

Экая загадка! Я решаю проанализировать ситуацию. Слова папы меня поражают, потому что сослуживец со своей дамой выглядели вполне как супружеская пара. А папа этому не удивляется, однако пытается утаить от мамы природу их отношений (уж не знаю каких). Чувствуя, что получаю новый урок житейской мудрости, но не очень понимая какой, я вижу, как мамино лицо становится пунцовым.

16

Иногда мои родители проводят отпуск врозь. Я еще недостаточно вырос, чтобы меня это беспокоило.

Может быть, эта договоренность связана с тем, что они спят в разных постелях и более того, в разных комнатах? Ответа пока не находится. Может быть, так обстоит у всех, и любые родители ездят отдыхать отдельно друг от друга? Вот и пример: на этом курорте компанию нам составляет старая мамина подруга Юля, оставившая в столице мужа Арона и восьмилетнюю дочку.

Юля – ровесница мамы. Она кандидат наук и живет в центре, а квартира у нее раза в три больше нашей. То ли из-за Юлиного более высокого положения в обществе, то ли из-за ее внешности, но родители ее, кажется, побаиваются. Юля напоминает Софи Лорен, я точно знаю, потому что смотрел «Брак по-итальянски» целых три раза. Не то что я изменил своей Милен с новой пассией, но этот фильм – еще одно окно на Запад и к тому же он сразу стал классикой.

Если Юля похожа на прекрасную Софи Лорен, она тоже должна быть красавицей. Мама с папой, как ни странно, не соглашаются. Энергичные протесты мамы и трезвая оценка папы сводятся к тому, что назвать Юлю красивой можно лишь с большой натяжкой. Вот мама – красавица. У нее прекрасное лицо и отличная фигура. Конечно, у мамы нет ученой степени, зато достоинства Юлиной фигуры, как уверяют меня родители, весьма сомнительны. В ответ на мои робкие возражения они говорят, что Юля просто всех дурит, умело маскируя дурное телосложение тщательно подобранными нарядами.

Эта неожиданная дискуссия заставляет меня сравнить Юлю в платье, скрывающем фигуру, с Юлей в откровенном купальнике. Мой первый в жизни беспристрастный анализ женских пропорций и их отношения к красоте показывает, что родители правы. Две Юлии – в платье и без – выглядят как две разные женщины, причем одетая – намного лучше.

И двутелая Юля, и мы втроем, и несколько семей, с которыми мы познакомились на пляже, снимают комнаты у местных жителей, которые на лето переезжают в какие-то сараи на задних дворах. В городе, кишащем этими сараями, я не обнаружил ни одной гостиницы. Здесь есть несколько заурядных домов отдыха недалеко от моря, а также привилегированный Дом творчества Союза художников. Это самое большое здание в городе. Его бежевая громада поднимается среди деревьев, словно океанский круизный лайнер, упавший с неба в первобытный лес, чтобы парить над единственным в городе концертным залом под открытым небом, окруженным оштукатуренной стеной того же цвета, что и лайнер.

Дом творчества населен избранными, то есть официально признанными художниками и скульпторами. При поддержке империи они месяцами обитают в этом раю, создавая мастеровитые подражания чужим работам: то виды имперских городов, но в стиле Сезанна и Моне; то портреты роскошных российских женщин, но в стиле Матисса и Ренуара, то скульптуры мускулистых рабочих, но под Родена. При этом все их работы основаны на идеологии и ценностях, свойственных нашей империи. В награду за этот тяжкий труд утомленные художники могут бесплатно смотреть все концерты и представления либо с маленьких балконов своих комнат, либо с огромного центрального, которым мы тоже можем пользоваться благодаря маминым связям.

Большинство отдыхающих – это «дикари», у которых нет доступа ни в пролетарские дома отдыха, ни в Дом творчества. Им остается снимать комнаты или койки у местных. Дело это простое: прямо на вокзале есть огромная доска, густо покрытая объявлениями от хозяев. Вывалившись с чемоданами из вагонов и сорвав одно из них на выбор, уже через час после приезда отдыхающие рассеиваются по тенистым, холмистым окраинам города, поселяются в комнатах, освобожденных предприимчивыми хозяевами, убирают подальше свои скучные северные одежды и смывают с тел дорожную грязь и пыль после полутора суток в переполненном поезде.

На следующее утро преобразившиеся отпускники уже готовы предоставить свои бледные тела на откуп южному солнцу. Женщины наряжаются в ситцевые платья в цветочек вроде тех, что носили воспитательницы детского сада, куда меня отдали на один-единственный день. На мужчинах – летние брюки, а иные, пообразованнее, даже отваживаются разгуливать в шортах, пришедших к нам с загнивающего Запада. Впрочем, женщинам, будь у них хоть десять дипломов, ни в какие безнравственные шорты облачаться не положено.

К этому низшему сословию принадлежим и мы, однако с одним немаловажным исключением: у мамы (в качестве терапевта, обслуживающего Союз художников) имеется гостевой пропуск в Дом творчества. Это означает доступ к территории, к огромному центральному балкону, а также к столовой. В последнем случае правила запутаны и немного унизительны. Талоны на питание вроде бы дают нам право посещать роскошную столовую с белыми коринфскими колоннами и белыми крахмальными скатертями, как и положено на океанском лайнере, но, увы, только во время завтрака.

– Пап, а почему я никого из них не узнаю? – спрашиваю я во время нашего первого посещения этого дворца. Я поедаю яйцо всмятку, которое кажется крошечным, поскольку помещено в особую массивную рюмку из сияющего мельхиора. На коленях у меня лежит плотный лоскут белой ткани, именуемый салфеткой, – раньше я видел такие только в кино. – Я думал, тут живут только настоящие знаменитости, ну, которых по телику показывают!

Папа отвлекается от своей яичницы-болтуньи, обрадованный шансом применить свои аналитические способности.

– Ты никого не узнаешь, потому что они не знаменитости, а рядовые члены Союза художников. Им всем положены льготы. – Посолив яичницу, он добавляет: – Они профессионалы, как мама или я, только в искусстве. – Тут он вдруг похлопывает меня по руке. – Погоди! Одна знаменитость тут все-таки есть! Видишь? – Он указывает на худого лысеющего человека с усами, в белой рубашке, сидящего за столом у окна напротив какой-то кудрявой брюнетки. – Я его узнал по портрету в книжке стихов. Он еще исполняет собственные песни. Помнишь «Маленький оркестрик» с нашей магнитофонной записи?

Я киваю: слышал, нравится. Папа прерывается, чтобы поднять с пола салфетку. Он, конечно, профессионал, но явно не приучен держать на коленях эти барские гигиенические штучки.

Мама, немножко обиженная тем, что ее не приглашают обсуждать знаменитостей, вдруг некстати заявляет:

– Вот будешь учиться на одни пятерки и когда-нибудь отправишься в шикарный ведомственный санаторий для инженеров. Но заруби себе на носу – круглые пятерки, ни одной четверки!