Естественно, гарантии на успех не было.
"Великие державы посылают в бой силы в полмиллиона ружей и иногда не выполняют свои задачи… Наши усилия тоже могут оказаться недостаточными или напрасными… но от нас зависит мобилизация всех ресурсов, какими бы скромными они ни были".
Он адресовался и к другому роду критики: что его политике не хватает реализма, что это "романтика", а сионизм представляет собой процесс эволюционный, и все возвышенные цели постигаются только при повседневной работе.
"Я вынужден с горечью отметить: все это пустословие, не выверенное раздумьем, и служит для оправдания постыдного и преступного бездействия".
Он припомнил Гельсингфорсскую программу десятилетней давности, текст которой в основном выработал он. Эта программа сформулировала смысл сионистского эволюционного подхода. Более того, он в тот же период опубликовал эссе под названием "Что следует предпринять?", в котором подробно рассматривал, что распространение шекеля[268] и марок, выпущенных сионистами, и все подобные повседневные дела, являлись важнейшими.
"Тогда я также протестовал против требующих немедленных результатов и презирающих скучный, ежедневный труд. Этой позиции я остался верен. Но всему свое время. Мирное время требует умеренных действий. Период величайшего в мировой истории кризиса требует иного подхода и средств. Realpolitik не означает, что в экстраординарной ситуации применимы каждодневные вчерашние средства.
Realpolitik требует, чтобы в каждой ситуации были найдены меры, ей соответствующие.
Всегда необходимо говорить на языке момента — или хранить молчание. Всем нам ясно, на каком языке говорит сейчас Европа.
И обращаться к Европе сейчас на языке шекеля было бы не Realpolitik, а безрезультатностью и несостоятельностью".
В заключение статьи Жаботинский выражает уверенность, что в глубине души абсолютное большинство даже среди противников идеи легиона было бы счастливо, если бы она воплотилась в жизнь.
"Поскольку здравый смысл и здоровый инстинкт подсказывают каждому, что есть на свете вещи, не поддающиеся взвешиванию и измерению, но не менее могущественные, чем цифры и доказательства.
В свете циничной самоуверенности, насаждаемой в данный момент в наших рядах намеренно нашими вождями, любую идею можно представить абсурдной. Но в глубине души каждый нормальный человек осознает, что в году 1916-м единственная капля крови весит больше, чем бочонок хорошего кармельского вина, а единственное боевое еврейское знамя в Палестине заговорит с миром на языке более четком и ясном, чем все слова в нашем распоряжении сегодня.
Я убежден, что, когда прозвучит призыв, эта нормальная здоровая личность проснется в каждом молодом еврее; и они встанут и пойдут сражаться за Палестину, как все те, кого лишили его Палестины"[269].
Сама логика и достоинство, наполняющие эту защиту кредо Жаботинского, содержат в себе зародыш противодействия, вызванного им. Помимо всех практических аргументов, служивших также подтекстом для каждого из них в репертуаре его противников, — что Турция побеждена не будет, что в победе она станет сторонницей сионизма и что в любом случае еврейское военное участие против нее поведет к серьезным ответным мерам, — здесь явно чувствуется невысказанная прирожденная враждебность Жаботинского к неизбежному умозаключению: что они как евреи должны поменять свой умственный настрой и восприятие окружающего мира. Жаботинский побуждал евреев к гигантскому рывку вперед от революции, внесенной в их существование чуть больше десятка лет назад Теодором Герцлем.
Герцль предпринял первый шаг исторического масштаба в формировании процесса становления еврейского самоопределения на политической карте мира.
Когда переговоры с британским правительством привели в 1903 году к предложению территории в Восточной Африке, он заявил, что каким бы ни оказался ответ сионистов, "в нашем взаимоотношении с этой гигантской нацией мы достигли признания как сила, строящая государство (или, по международным законам, как сила, могущая вести войну)".
Единственное, что он предвидел в государстве своих чаяний, — это создание национальной армии. Но по прошествии двенадцати лет события подталкивали его верного последователя изменить естественному ходу событий: создавалась национальная армия, а затем уже государство. Народ, лишенный отечества, должен участвовать в войне как национальная единица, идти в битву под своим собственным флагом и со своим языком.
Даже для многих преданных сторонников Герцля это представляло слишком радикальный разрыв с еврейским прошлым — народа-зрителя, чье место было на краю сцены, где вели сражения народы, среди которых евреи селились.
В результате они воспринимали идею легиона как дерзость, самонадеянность, прямой вызов, брошенный неевреям.
Даже сионисты, приветствовавшие план Вейцмана убедить британские власти установить контроль над Палестиной после ожидаемой победы в войне (и оказать помощь в становлении еврейского государства), терзались сомнениями и страхом от замысла легиона; это-то и подогрело враждебность и ненависть к его автору.
По возвращении Жаботинского в Англию в середине августа он быстро обнаружил, что обстоятельства складываются не в его пользу по всем направлениям. Китченер не расстался с убеждением о необходимости сосредоточенных усилий исключительно на Западном фронте и с тем, что Восток для британцев не представляет интереса. Он заявил, что "экзотические батальоны" ему не нужны.
Правда, появились и сомневающиеся, и существовала в британской дипломатии школа, считавшая, как и Жаботинский, Восточный фронт ключевым: и потому, что основной задачей Германии было покорение Востока, и потому, что это был ее слабейший фронт. Но приверженцы этой позиции были в меньшинстве и надежды поколебать авторитет Китченера не внушали.
Что же касается британских сионистов, только два общественных деятеля поддержали его публично, даже с энтузиазмом: Джозеф Коэн, президент английской сионистской федерации, и доктор Давид Эдер, бывший глава Организации территориалистов[270], обратившийся вновь к сионизму. Они сами призывали к созданию еврейского батальона вскоре после начала войны, хотя и не для Палестины как таковой. Вейцман, обещавший Жаботинскому свою поддержку в Париже, относился к особой категории.
В Лондоне они быстро стали близкими друзьями. Когда Вейцман, занимаясь исследованиями в области химии для британского правительства, переехал из Манчестера, они поселились вместе и прожили несколько месяцев в маленьком домике в Челси.
"Вейцман, — писал Жаботинский, — честно признался мне, что не может и не хочет осложнять и затруднять свою собственную политическую задачу открытой поддержкой проекта, который формально осужден Сионистским конгрессом и чрезвычайно непопулярен у еврейской массы Лондона". Жаботинский понимал, что, по существу, Вейцман "не мог изменить общего тона окружающей обстановки: раздраженная враждебность со всех сторон".
Сам Вейцман остро осознавал обстоятельства, в которых действовал Жаботинский. Он однажды признался Жаботинскому: "Я не могу, как вы, работать в атмосфере, где все на меня злобятся и все меня терпеть не могут. Это ежедневное трение испортило бы мне жизнь, отняло бы у меня всю охоту трудиться. Вы уж лучше предоставьте мне действовать на свой лад;
придет время, когда я найду пути, как вам помочь по-своему". Довершали этот враждебный круг своим отношением молодые люди, на которых он полагался как на основной источник живой силы. До 30.000 иностранцев, уроженцев России, Галиции или Польши, но выросших в Лондоне, Лидсе и Манчестере, не имели британского подданства — и наслаждались жизнью, абсолютно игнорируя происходящую войну."…Тротуары, рестораны, чайные, кинематографы, театры каждый вечер наполнялись толпою здоровых, нарядных молодых людей. Особый остров внутри Англии, отделенный от нас другим и еще более глубоким Ла-Маншем.
Здесь я на первых порах не встретил даже вражды: встретил просто равнодушие…"
Вспоминая их мировоззрение, Жаботинский так описывает его: "Палестина? Жили без нее, "значит" — и дальше можно жить. Она давно уже не наша, "значит" — и дальше будет не наша. Еврейского полка нет, "значит" — и не будет. И хоть сидим мы спокойно по чайным, пока английская молодежь умирает в окопах, никто нас не трогает, "значит" — и впредь оставят нас в покое".
Когда через год Жаботинский организовал общественную кампанию, чтобы убедить молодежь Ист-Энда вступить в Еврейский полк, он столкнулся с нареканиями и бранью. "Умный тамошний анархист" сказал ему: "Долго вы еще собираетесь об стенку горох метать? Ничего вы в наших людях не понимаете. Вы им толкуете, что вот это они должны сделать "как евреи", а вот это — "как англичане", а вот это "как люди". Болтовня. Мы не евреи. Мы не англичане. Мы не люди. А кто мы? Портные".
[268] Территориалисты — движение, считавшие Палестину одним из возможных районов поселения, но не единственным (прим. переводчика).
[269] Известный в то время идишистский писатель и общественный деятель.
[270] Военный департамент, 20/4106.