Как писал тогда Вейцман, евреи как народ "были разделены, рассеяны на мелкие составные (атомизированы) и неорганизованы"[191].
Действительно, сформировалось полное единодушие мнений: максимум возможного — как настаивали официально российские сионисты — организовать "необходимые приготовления и обеспечить, чтобы на мирной конференции голос сионистов был услышан"[192]. Из Манчестера Вейцман писал в том же духе друзьям и коллегам по сионизму.
Он, тем не менее, добавлял, что только победа союзников может осуществить надежды евреев. В этом случае Палестина окажется в сфере влияния Великобритании; Великобритания одна была в состоянии понять сионистов. "К несчастью, — писал он Шмариягу Левину[193], - сейчас прислушиваются только к ружьям".
К концу октября Жаботинский отправился из Парижа в Бордо. Там дождливым утром он узнал из плаката на стене, что Турция вступила в войну.
"В одну ночь, — пишет он в своей автобиографии, — я изменил свое мнение и позицию полностью от А до Я… Я подавил в сердце все доводы и жалобы против Русского правительства, похоронил все расчеты, касающиеся равноправия…
Я отмел все, кроме насущного факта: наша судьба зависит от освобождения Палестины от турецкого правления, и в этом освобождении мы должны участвовать как еврейская военная единица"[194].
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
В "СЛОВЕ о полку"[195] Жаботинский замечательно анализирует логику предыдущего взволнованного предложения.
После тщательного изучения турецкой системы правления он был абсолютно убежден в том, что надежда на еврейское возрождение в Палестине не осуществима, пока там правят оттоманцы.
Он пришел к твердому убеждению: "Что будет с евреями России, Польши, Галиции — все это очень важно, но в размахе исторической перспективы все это — вещь временная по сравнению с тем переворотом еврейского бытия, какой принесет нам расчленение Турции"[196].
Но что, если Турция победит? Этот критический вопрос волновал многих сионистов. Жаботинский дал на него ответ сокрушительной точности.
"В том, что Турция, раз она только вмешалась в войну, будет разбита и разрезана в клочья, у меня сомнений не было: опять-таки не понимаю, как могли вообще у кого бы то ни было зародиться на эту тему сомнения. Тут дело шло не о гаданиях, а просто о холодной арифметике, числовой и житейской. Рад случаю сказать это здесь, так как меня в те годы обвиняли в игре на гадательную ставку. В Турции я прожил долгое время газетным корреспондентом. Я держусь очень высокого мнения о газетном ремесле: добросовестный корреспондент знает о стране, откуда пишет, гораздо больше любого посла; по моим наблюдениям — нередко и больше любого местного профессора. Но в данном случае несложная правда о Турции была известна не только профессорам, но даже послам. Конечно, того, что Германия будет разбита до сдачи на милость, не мог в то время предвидеть и журналист. Но что по всем счетам этой войны платить будет главным образом Турция — в этом у меня и сомнений не было и быть не могло. Камень и железо могут выдержать пожар — деревянная постройка должна сгореть, и не спасет ее никакое чудо"[197].
Но возникал другой вопрос: если расчленение Турции оказывалось столь вероятным, не достаточно ли было придерживаться курса, предложенного Вейцманом, и готовиться к мирной конференции, а там объявить права еврейского народа на свою родину и на "независимую национальную жизнь как конструктивный общественный и моральный участник событий на международной арене?"[198].
Частичный ответ на это содержится в собственных словах Вейцмана, которые он неутомимо повторяет в письмах: "Неприятность в том, что сейчас голос есть только у ружей". Именно здесь мысль Жаботинского рывком опередила формулировку Вейцмана и соотнесла роль и судьбу еврейского народа с войной: недостаточно будет прийти на мирную конференцию просителем, с моральными аргументами и доводами о еврейской культурной исключительности. Для рассмотрения еврейских исторических притязаний необходимо физическое участие еврейских "ружей", военное подразделение, составленное из бойцов-евреев, и, более того, сражающееся с особой и объявленной целью обеспечения национального будущего на еврейской родине.
"В какой точно момент зародилась у меня мысль о еврейском боевом контингенте — там ли, в Бордо, перед афишей, или позже, — я теперь не помню. Думаю, однако, что вообще никакого такого момента не было. Где тот человек, какой угодно веры, который может по совести ткнуть пальцем в определенную дату и сказать: тут уверовал? Каждый рождается уже с микробом своей секты где-то в мозгу, хотя бы этот микроб и не обнаружился до старости, или никогда. Полагаю, что мне вообще всегда было ясно, так сказать, отроду ясно: если приключится когда-нибудь война между Англией и Турцией, хорошо было бы евреям оставить свой корпус и принять участие в завоевании Палестины, — хотя до того дня в Бордо я об этом отчетливо никогда не думал. Дело в том, что эта мысль — очень нормальная мысль, которая пришла бы в голову при таких обстоятельствах любому нормальному человеку; а я притязаю на чин вполне нормального человека. У нас в еврейском быту чин этот иногда переводится на разговорный язык при помощи речения "гойишер коп"; если это верно — тем хуже для нас"[199].
Ему предстояло убедиться, что среди предводителей еврейского народа поистине немногие были благословлены "гойскими мозгами".
Формальное заявление союзников о войне с Турцией вышло только 5 ноября 1914 года. Жаботинский тотчас же телеграфировал своему редактору с предложением поехать в мусульманские страны Северной Африки для изучения их отношения к объявленной турецким султаном "священной войне". Редактор прислал телеграмму: "Отправляйся". В Марокко, Алжире и Тунисе он расследовал, есть ли опасность мусульманского восстания. Самым надежным источником информации были местные сефардские евреи-бизнесмены, юристы, журналисты.
Все они дали один и тот же ответ: на призыв султана отклика не последует. Ни при одном из поражений Турции за предшествующее столетие, при потере, одного за другим, владений в Европе, ни один мусульманский народ пальцем не пошевелил ей в помощь. Это немцы, утверждали они, уговорили турок попытаться еще раз.
Результат будет тем же: никаким.
Репортажи Жаботинского в "Русских ведомостях" читались по всей России. "Каждый из них, — вспоминает Шехтман, — был литературным и публицистическим событием"[200].
"Его статьи, несомненно, рассеяли подозрения и страхи, гнездившиеся на довольно непросвещенном Западе, перед массированной мусульманской атакой на войска союзников"[201].
Перед отъездом из Европы в Африку Жаботинский начал воплощать в жизнь идею еврейского боевого подразделения. Уже 5 ноября в Мадриде он описал свой замысел Максу Нордау, которого, из-за его австро-венгерского подданства, выслали из Франции. Нордау, один из видных европейских философов конца девятнадцатого века, присоединился к Теодору Герцлю с самого начала, с момента появления Герцля. Он был правой рукой Герцля, а после его смерти считался вождем "политического" герцлевского крыла Сионистской организации. Это он, отказавшись от руководства движением, выдвинул на эту роль Вольфсона.
Жаботинского при встрече с ним постигло большое разочарование.
В письме к своему другу Израилю Розову в Санкт-Петербург[202] Жаботинский жалуется, что Нордау призывал сионистское движение к политике нейтралитета и полного бездействия. Несколько парадоксально, но он протестовал даже против предложения Жаботинского, чтобы головной отдел движения был переведен из Берлина в нейтральную страну. Так же безоговорочны были его возражения против Еврейского легиона. Он не представлял, откуда возьмутся еврейские солдаты: они-де сражались под флагами всех воюющих армий, и призыв сионистов к добровольцам приведет к обвинениям в недостатке патриотизма.
В ответ на предположение Жаботинского, что самым серьезным врагом является Турция и что "сейчас, когда пришел час ее падения, мы не можем не предпринять ничего", Нордау удовлетворился "глубокомысленным высказыванием": "Это, молодой человек, логика; а логика есть искусство греческое, и евреи терпеть его не могут. Еврей судит не по разуму — он судит по катастрофам. Он не купит зонтика только потому, что на небе появились облака: он раньше должен промокнуть и схватить воспаление легких — тогда другое дело"[203].
Биографы Нордау — его жена и дочь — пишут, что Нордау даже убеждал Жаботинского в неуместности и опасности призыва к молодым палестинцам встать под ружье на стороне Англии. Они были турецкими подданными, и Турция обходилась с ними неплохо. В каком-то смысле, говорил он, это было бы изменой[204].
События очень скоро продемонстрировали, насколько Нордау был оторван от реальной ситуации в Палестине. Всего лишь через несколько недель после вступления Турции в войну только что назначенный на пост командующего египетским фронтом Джемал Паша распустил еврейскую организацию обороны, основанную рабочими лидерами Давидом Бен-Гурионом и Ицхаком Бен-Цви и лояльную Турции, закрыл сионистскую газету "а-Ахдут" и объявил каждого сиониста врагом Турции, подлежащим смерти[205]. Затем он отдал приказ о массовой депортации евреев. Жаботинский, сам того не зная, обнаружил последствия этой депортации, когда он, продолжая изучать мусульманскую политику, прибыл в середине декабря в Египет. Уже через час после высадки в Александрии он оказался в оживленной сионистской общине — более 1000 евреев, изгнанных из Палестины. Никому не было ясно, по какому принципу выбрали именно их. "Они рассказывали так: внезапно, ни с того ни с сего, тамошние власти велели арабской полиции хватать и тащить "нежелательных" евреев чуть ли не по выбору околоточного надзирателя. Полицейские ("брат наш Измаил") выполнили задание с большим воодушевлением, раздавая направо и налево удары, отбирая у изгоняемых утварь и деньги; а на море, на полдороге от пристани к пароходу арабские лодочники часто в придачу опускали весла и требовали по фунту за каждого пассажира, грозились в противном случае просто вывалить их в воду…"[206].
Британские власти[207] вскоре организовали отдел помощи беженцам, предоставили им три барака, самый большой из которых назывался Габбари. Здесь-то и работал в течение нескольких недель Жаботинский. Они поистине были разношерстным сборищем, — как обнаружил Жаботинский, когда ответственность за поддержание порядка в лагере пала на него, хотя он "не был при рождении одарен талантом организатора". "Не знаю как, — пишет он, — но я пристроил первых 400. Их разместили в разных помещениях, одно — для семей с маленькими детьми, одно для молодых женщин, одно для сефардов, одно для марокканцев (которые, как мне было объяснено, представляют нечто вроде отдельной расы). И как только были размещены эти, прибыл второй корабль, затем третий, каждый неожиданно, без всякого уведомления. И надо было снова пересчитывать — сколько младенцев, сколько девушек, сколько марокканцев — и снова вымерить площадь и разводить куда полагалось".
Здесь были евреи родом из разных стран и в совокупности говорившие на дюжине всяческих языков. К счастью, большинство владели и ивритом. Они представляли собою тот тип людей, которому, по словам Жаботинского, "не представлялась возможность научиться идее дисциплины. Тем не менее не помню ни одного осложнения, какое не могло бы произойти среди народа любой другой нации при данных обстоятельствах"[208].
Несколько иная картина предстает в мемуарах одного из участников событий. По приезде в Александрию в качестве корреспондента влиятельной газеты, Жаботинский поселился в комфортабельном отеле "Регина Палас". Когда ссоры между беженцами переросли в серьезные, он перешел жить в барак Габбари.
[191] Письма Вейцмана, том VII, стр. 21, 18 октября 1914 года. Он тогда представлял Центральный Отдел Сионистов в Лондоне.
[192] Сипур Ямай, стр. 109.
[193] Нью-Йорк, 1945, стр. 30.
[194] "Слово о полку".
[195] "Слово о полку".
[196] Письма Вейцмана, том VII, стр. 19, Йену Фишеру, 14 октября 1914 года и стр. 22, Израилю Зеневиану, 19 октября 1914 года.
[197] "Слово о полку", стр. 30–31.
[198] Шехтман, том I, стр. 203.
[199] Страх перед священной войной в Великобритании и спекулирование этим Германией составили фактическую канву одного из самых занимательных романов того времени, "Greenmantle" Джона Букана.
[200] 5 ноября 1914 года.
[201] "Слово о полку".
[202] Анна и Макс Нордау: Макс Нордау, биография (Нью Йорк, 1943), стр. 225 — 226. В своей автобиографии Жаботинский смягчает пассивное отношение Нордау, создавая впечатление скептицизма.
[203] Мемуары Бен-Гуриона, цитируемые Михаилом Бар-Зоаром: Бен-Гурион, том I, (Тель-Авив, 1975, иврит), стр. 98.
[204] "Слово о полку", стр. 109.
[205] Англия управляла Египтом как протекторатом.
[206] Сипур Ямай, стр. 117–118.
[207] Д. Коделович: "Жаботинский в дни формирования легиона", "а-Машкиф", 30 июля 1943 года.
[208] "Слово о полку", стр. 109.