Но к тому времени Жаботинский пришел к значительно более радикальному решению — видимо, долго вызревавшему в его мыслях и осужденному отмежевать его даже от некоторых близких друзей в сионистском движении. Теперь ему было ясно, что полумеры и компромиссы не помогут. Он начал борьбу за внедрение иврита как языка преподавания во все еврейские школы и на всех уровнях, по всей России.
Он отверг несколько компромиссных решений: преподавание еврейских предметов в хедере, после занятий в общей русской школе или по вечерам; еврейскую школу с двумя секциями, одной — для еврейских предметов, с преподаванием на иврите, другой — по всем остальным предметам, с преподаванием на русском. Эти подходы только укрепили бы русификацию.
В трех статьях в "Рассвете" он вскрыл сущность проблемы: иврит должен быть связан с окружающей жизнью, чтобы превратиться в эффективный, живой и значимый язык. Нормальный ребенок, утверждает он, не интересуется "национальными" предметами как таковыми. Ребенок интересуется ответами на вопросы "что такое электричество", "где находится Америка", "почему в поезда не впрягают лошадей". Ивритская школа должна охватывать все стороны образования ребенка — как общие предметы, так и Библию, и Талмуд, еврейскую литературу и историю вместе с ними[141].
В одиночку предприняв это начинание, Жаботинский повел кампанию за проведение поистине революционной реформы тоже единолично. Он исколесил Россию, навестив между 1910 и 1912 годами 50 общин с лекцией, озаглавленной "Язык нашей культуры", при содействии исключительно Зальцмана, взявшего двухмесячный отпуск в "Рассвете" для организации этих поездок. Его встречали и морально поддерживали переполненными залами. В некоторых городах он повторял свое выступление многократно. В общей сложности его слышали 200.000 человек[142].
Он сам комментировал это впоследствии: "Я вспомнил эту речь слово в слово, и хотя я не люблю в себе оратора и невысокого о своем ораторстве мнения, этой речью я буду гордиться до последнего дня жизни"[143].
Это была речь, запоминавшаяся до конца дней и многими присутствовавшими. Шехтман, слышавший ее, помнил ее в подробностях спустя 40 лет. Точно так же помнил ее еврейский историк Бенцион Динур (Динабург), бывший в 1910 году активным участником Сионистской социалистической партии в России, а в 1950-х годах ставший министром просвещения в Израиле. Обсуждая с автором этих строк план публикации сборника документов по истории сионизма, он настоял на том, чтобы речь Жаботинского об иврите была включена в него как веха в истории сионизма.
Шехтман описал ее как "безукоризненный образец ясного и отважного мышления, богатой документации и мастерского воплощения".
Жаботинский мобилизовал для обоснования своих тезисов разнообразный арсенал из опыта других наций, стремящихся к национальному возрождению. С беспощадной логикой он продемонстрировал безрезультатность полумер, попыток "раздвоить" национальные школы — на русский и иврит (или идиш).
Несмотря на многократные повторения, каждое прочтение этой лекции оставалось страстным, ораторски сильным призывом, которому публика внимала с полной отдачей"[144].
Энтузиазм, тем не менее, не означал согласия; лекция часто сопровождалась значительной критикой, во многом разгоряченной. Она исходила в основном от идишистов, часто сионистов по убеждениям; но наиболее громогласными были члены "Бунда".
Жаботинский, несмотря ни на что поддерживавший настроение публики своим юмором, снова и снова подчеркивал положительное отношение к идишу, языку многих его соплеменников.
Но, подчеркивал он, идиш — язык сектантский. "Идишисты вызвали бы отчуждение важной и значительной части нашего народа: сефардов, исчисляющихся приблизительно двумя миллионами и имеющих "свой собственный идиш" ("ладино", кастильский испанский 14-го века)…
Маймонид, Иегуда Галеви, Ибн Гвироль, Луцатто, Спиноза, Дизраэли и многие другие, принесшие славу нашему народу, были бы исключены из семьи евреев из-за немецкого наречия с 14-го века, с примесью ивритских и славянских слов… Еще полмиллиона евреев на Кавказе, в Туркестане, Бухаре и Иране, говорящих на таджикском наречии…
Они исключают также повсеместно и образованных евреев, не принимающих идиш как их язык"[145].
Самого Жаботинского общий энтузиазм не впечатлял. В автобиографии он писал: "В пятидесяти городах и местечках я произносил одну и ту же речь "О языке еврейской культуры", наизусть затвердил ее, каждое слово, и хотя я не ценитель повторения, но эта речь единственная, которой я буду гордиться до конца своих дней. И в каждом городе слушали ее сионисты и аплодировали, но после окончания ее подходили ко мне и говорили тоном, каким серьезный человек говорит с расшалившимся ребенком: химера…"[146]. После поездки он критиковал сионистское движение за неумение развить культурную и образовательную деятельность и за неспособность даже оценить глубину существующей проблемы. Он описывал эту неспособность как "наш величайший недостаток"[147]. Это разочарование стало одной из причин расторжения его связи с "Рассветом".
Его статьи заново оживили дискуссии среди сионистов, длившиеся несколько месяцев, до августа 1913 года, когда в Вене состоялся 13-й Конгресс сионистов.
Жаботинский отказался быть делегатом на самом конгрессе, но присутствовал на конференции русских делегатов; его единственной целью было положительное решение вопроса об ивритских школах в диаспоре и о практических шагах по его воплощению.
Он задал тон обсуждению своим обращением к собранию на иврите. Он не спорил, что это могло ослабить эффект его выступления, поскольку не все делегаты знали язык. "Но, — сказал он, — стыдно, что на сионистских собраниях, посвященных возрождению нации, пользуются иностранными языками. Делегатам, не знающим иврита, следует найти преподавателей и выучить его".
Выступив, по словам корреспондента "Рассвета", "горячо и красиво", он призвал своих коллег не пользоваться иностранным языком на сионистских конференциях. Может быть, к его собственному удивлению, многие из выступивших следом делегатов произнесли свои речи на иврите. Более того, на самом конгрессе, как никогда ранее, часто слышался иврит[148].
Жаботинский приготовил для русских сионистов конкретные предложения: немедленно создать сеть детских садов и показательных школ с преподаванием исключительно на иврите; перевести на иврит и опубликовать популярную литературу для детей и юношества[149]; создать специальный отдел для руководства и координации этих усилий; мобилизовать существующих учителей иврита и готовить новых.
Его предложения вызвали бурю, встретили единогласную оппозицию руководства и самые разные доводы против. Известные гебраисты, как например, Йосеф Клаузнер и Гилель Златопольский вопрошали, для чего евреям стремиться в Палестину, если ивритское образование возможно в диаспоре. Они объединились с оппонентами — Ицхаком Гринбаумом, Нахманом Сыркиным и другими. Пользуясь различными аргументами, противники Жаботинского пытались доказать одно: предложение непрактично и не поддается воплощению; оно приведет к разрыву контакта с массами, говорящими на идише, к отрицательному экономическому результату: дети должны приобрести знание языка, в среде которого живут.
Жаботинский подробно ответил на все доводы. Он привел в пример быстроту и легкость, с которыми еврейские дети, приехавшие в Палестину, где основным языком был арабский, схватывали иврит для использования в любой ситуации. За пять лет до конгресса, во время первого пребывания в Турции, он посетил ненадолго (впервые) Палестину и остался под особенным впечатлением от естественной абсорбции детей, приехавших из диаспоры: учась в ивритских школах, они пользовались ивритом естественно, легко и свободно[150].
Он утверждал, что нет оснований не верить, что такой же результат может быть достигнут в русской или польской среде.
Последовала еще одна бурная сессия. При голосовании о принципе, провозглашенном Жаботинским, он выиграл — хотя и с незначительным преимуществом в числе голосов. В результате резолюция была принята в духе его требований, но сформулирована в сдержанном стиле благочестивых обещаний о "целях", "сотрудничестве" и "помощи" в достижении практических задач, представленных Жаботинским. Механизм их воплощения в жизнь создан не был, и по сути русская сионистская организация так их и не осуществила.
Вряд ли Жаботинского удивил результат. В своей ретроспективной статье "Говорит моя пишущая машинка", уже цитированной выше, он пишет о Венской конференции: "Время — 1913-й год, место действия — Вена, собрание — конференция русских делегатов-сионистов на Одиннадцатом Всемирном конгрессе сионистов. Ты выступаешь со своей позицией и предложением, что иврит должен быть введен как язык преподавания во всех еврейских школах России, как и в Палестине. Твоя публика не состоит из ассимиляторов, Боже упаси! Это конференция таких же, как ты, сионистов, и, тем не менее, помнишь ли ты реакцию на выдвинутую тобой резолюцию? 'Чепуха! — несется от делегатов. — Ребячество! Писака! Зачем ты вмешиваешься в педагогические вопросы?" Снова ты чувствуешь, что не только они не согласны с тобой (как они могут не согласиться с этим предложением?), но ты — помеха, ты вызываешь гнев, и снова тебя слегка ненавидят… всего лишь слегка. Но на этот раз исходит это от твоих собственных соратников и, как следствие, горше в десять раз".
Спустя год-два он снова возвращается к горьким воспоминаниям об этой конференции: "Трудно поверить и невозможно постичь, что я столкнулся с насмешкой на Сионистской конференции… Я ушел с этой конференции, как пасынок, покидающий дом, который всегда считал своим и где неожиданно ощутил себя чужим"[151].
Но это не было завершением драмы. Одинокая битва целиком отдававшегося ей в своих выступлениях и статьях человека, день за днем сносившего насмешки, даже враждебность руководства общины, а иногда и друзей, битва, сделавшая его, в конце концов, казалось бы, глубоко разочарованным человеком, не была проиграна. Почва, возделанная им в свое время, принесла плоды. 15 лет спустя Жаботинский держал вступительное слово на двух конференциях: в Варшаве и в Данциге, в организации "Тарбут" ("Культура"). "Ха-Олам", ивритское издание Всемирной организации сионистов, политически враждебное Жаботинскому, так описало эти события: "Речь Жаботинского по содержанию и форме произвела незабываемое впечатление. Великий оратор, герой дела возрождения земли Израиля предстал здесь героем возрождения и очищения языка и культуры. По окончании его выступления зал встал, долго аплодировал и самопроизвольно запел "а-Тикву"[152].
На этих конференциях был представлен отчет о деятельности организации "Тарбут": Жаботинский смог объявить, что более 2000 педагогов преподавали все предметы на иврите около 100 тысячам детей в Восточной Европе.
В предшествующие годы объединение "Тарбут" организовало сеть полностью ивритских школ, а также восемь образовательных колледжей, выпускавших 160–180 педагогов ежегодно.
На снимке некоторых из ведущих участников конференции "Тарбут" рядом с Жаботинским стоит сияющий Ицхак Гринбаум, бывший его энергичным оппонентом на конференции в Вене пятнадцать лет назад.
[141] Повесть моих дней, стр. 94.
[142] Шехтман, том I, стр. 226.
[143] Израиль Тривус: "Две пятых", а-Уашкиф, 27 июня 1941 г.
[144] Повесть моих дней, стр. 94.
[145] "Рассвет", 19 апреля, 14 июня 1913.
[146] "Рассвет", 23, 30 августа 1913 года (цитируется по Шварцу, стр. 291).
[147] Он привел в пример "Робинзона Крузо" и книги Майн Рида и Жюля Верна.
[148] Он написал два рассказа, основанных на встрече с двенадцати-три-надцатилетним мальчиком: "Босс с четвертинку", "Одесские новости”, 6 января 1911 года, и "Еврейчик", "Одесские новости", 29 июля 1913 (1923).
[149] История моих дней, стр. 95.
[150] Еврейский, позднее израильский, национальный гимн.
[151] Шварц, стр. 295.
[152] The Jewish Standart, Лондон, 13 сентября 1941 года.