Одинокий волк. Жизнь Жаботинского. Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он затем развивает еще одно соображение, упомянутое в предыдущем письме: иммиграция. Он считал прискорбным, что иммиграция продолжала быть основным фокусом организации, и он повторяет свои аргументы.

1. "Мы не имеем права поощрять какую бы то ни было иммиграцию, пока не найдем пути к созданию достаточного числа рабочих мест.

2. Мы не имеем права поощрять иммиграцию — показавшую себя наиболее остро провоцирующим выражением сионизма, если рассматривать опасность атак, — пока мы не сделаем все, что в нашей власти, чтобы обеспечить более или менее адекватную систему по обороне, будь то официальную или неофициальную.

3. Наш страх, что, заняв твердую позицию против иммиграции, мы нанесем удар по популярности сионизма среди евреев — ничего более, чем бесплодная сентиментальность.

Тот факт, что иммиграция была правительством практически прекращена, станет всем известен из газет и частных писем и нанесет нам намного больший вред, чем могла бы наша собственная инициатива.

Если мы в открытую откажемся ввозить евреев в страну, где правительство не может обеспечить им безопасность, — это политика конструктивная, подтверждающая нашу прямоту и чувство ответственности, и может только поднять наш престиж. Но если правительство останавливает иммиграцию, это подразумевает очевидную критику нашего подхода, а также будет интерпретировано как доказательство нашей политической слабости. Отчеты в последнее время показывали, что с переходом контроля иммиграции из рук Сионистской организации к британским консулам "человеческий калибр" прибывающих в Палестину заметно ухудшился. Газета партии Ахдут Авода — "Kantres" — тоже отмечала этот феномен. Чья это была вина?

Подлинно виноват человек, приведший к тому, чтобы наши права на контроль были отторжены. Это главная и основная тема, которую нам следует подчеркнуть, — и это единственное, чего мы никогда не произносим. И если сейчас иммиграция прекращена почти полностью, это прямое следствие политики сэра Герберта Сэмюэла от 3 июня; тем же объясняется и конституция; и разрешенная позиция исполнительного совета как единственного и неоспоримого кандидата на роль Еврейского агентства; и три четверти наших неприятностей в Палестине. Сторрс, Брамли и дюжина прочих по-прежнему на местах; Гиён и Марголин же — нет. Все усилия получить разрешение на въезд Паттерсона были напрасны[1004], и даже ребенку ясно, как небезопасно быть нашим другом и как полезно обратное при правлении Герберта Сэмюэла. Единственно конструктивной политикой в этой ситуации было обратиться к нему честно с просьбой уйти от дел. Его отбытие было бы воспринято в этом случае как выражение нашей воли. При том, как обстоят дела на сегодняшний день, ходят слухи, как я понимаю, о его уходе, и если они подтвердятся, это будет считаться выражением воли наших противников".

Пропасть, образовавшаяся между ним и большинством исполнительного совета, наглядно иллюстрируется горьким итогом:

"Я не стремлюсь возобновлять дискуссию о сравнительной ценности хирургических методов, которые предпочитаю я, и фабианских методов, которые предпочитает большинство исполнительного совета. Но не могу не заметить, что фабианские методы пока что не смогли предотвратить хирургические шаги, только операции или калечение производят наши оппоненты, когда им хочется, а не мы, когда хочется нам. Могу только сожалеть о подобном положении дел. Это очень затрудняет весь труд, даже такую мирную работу как "Керен а-Йесод". Наш народ, по крайней мере лучшие среди нас, с готовностью поддержали бы исполнительный совет, достойно вставший на борьбу и потерпевший поражение; но очень трудно получить поддержку, когда все считают, что мы не стоим за себя"[1005].

Исполнительный совет не обращал внимания на его предостережения и предложения. Впредь они попросту игнорировались или отметались. Комитет по политическим делам за время пребывания Соколова и Жаботинского в США, по существу, прекратил существование, и управление международными делами отошло снова к Вейцману. Нейтрализовал Жаботинского и новый элемент. Практическое внедрение принятых позиций оказалось под контролем недавно назначенного политического секретаря совета Леонарда Стайна. Стайн был способным человеком, прекрасно выражавшим свои мысли, и во всем своем подходе, в сущности, несогласным с политическим сионизмом. Он относился к группе британских интеллектуалов-сионистов, основное влияние на которых оказывал Ахад ха-'Ам. Он даже практически приуменьшал одну из основных составных сионизма в борьбе с его оппонентами и критиками: что право на Палестину принадлежало еврейскому народу и что наличие арабского большинства в практически незаселенной стране не может быть решающим. Сам Бальфур красноречиво сформулировал эту идею, без которой, естественно, Декларация Бальфура представляла бы бесполезный документ. В 1919 году он заявил в британском кабинете:

"Четыре великие державы привержены сионизму. И сионизм, будь то справедливо или нет, хорошо или плохо, укоренен в вековой традиции, в сегодняшних нуждах и завтрашних надеждах, значительно большей весомости, чем пожелания или предрассудки 700.000 арабов, сейчас населяющих эту древнюю землю. И я считаю это справедливым"[1006].

Вслед за тем, в 1920 году, в публичной речи он согласился, что арабское стремление к самоопределению демонстрирует искренность, "но тот, кто при обзоре мировой истории, и в особенности истории более цивилизованных районов мира не осознает, что положение с евреями во всех странах совершенно исключительно, за рамками всех ординарных правил и обобщений, и невместимо в формулы или заключено в одной фразе, — тот, кто не видит, что глубокий и основополагающий принцип самоопределения на самом деле ведет к политике сионизма, как бы мало его узкая интерпретация ни включала ее, не понимает ни евреев, ни этот принцип. Я убежден, что никто, кроме педантов и людей, предубежденных из религиозного или расистского предрассудка, не может и на секунду отрицать, что случай с евреями совершенно исключителен и требует исключительных методов"[1007]. Потому-то официальной позицией сионистов в ответ на предложение о создании представительных органов было, что, если они должны быть учреждены, их избирателями должны быть существующая арабская община, с одной стороны, и еврейский народ в целом — с другой. Стайн считал иначе. Он настаивал, что, "хотя такая претензия может быть теоретически обоснованна, она не относится к числу тех, которые, как я полагаю, придутся по душе британскому общественному мнению как вопрос практической политики"[1008].

Как и некоторые его современники, Стайн был противником идеи легиона. Когда были сформированы еврейские батальоны, он ничего не предпринял для вступления в них. Стайн служил на палестинском фронте, но в обычной британской части. Как и некоторые его современники, он также не относился благосклонно к идее, что враждебной политике Великобритании следует сопротивляться. Так же, как и у них, несогласие со взглядами Жаботинского и его деятельностью вылилось у него во враждебное отношение к Жаботинскому лично. Более того, Жаботинский ему не доверял. Когда Вейцман планировал визит в США весной 1921 года и объявил, что Стайн будет его сопровождать, Жаботинский тотчас запротестовал, обосновывая это тем, что взгляды Стайна расходились с позицией, согласованной между ним и Вейцманом. Вейцман, тем не менее, в Штаты его взял. Теперь, когда Жаботинский был далек от происходящего, Стайн позволял себе игнорировать то, что Жаботинский являлся одним из выборных членов исполнительного совета и маленького комитета по политическим вопросам и что его отсутствие в Англии продиктовано поручением, исключительно важным для движения.

10 февраля 1922 года лондонская "Таймс" напечатала основные положения правительственного проекта конституции для Палестины. Он обеспечивал законодательный совет, состоящий из выборных и назначаемых членов.

Появившаяся в американской печати новость потрясла Жаботинского, которому виделось, что состав предложенного совета обеспечит арабскому населению большинство. Он срочно телеграфировал в Лондон: "Беспокоящие сообщения проекта конституции. Пожалуйста, телеграфируйте суть, инструктируйте секретариат высылать мне всю политическую корреспонденцию от сентября и в будущем".

В ответ Жаботинский получил от Стайна письмо (16 февраля), выдержанное в неожиданном — и настораживающем — тоне. К нему было приложено краткое содержание проекта, опубликованное в лондонской "Таймс", которое Жаботинский уже прочел в "Нью-Йорк Таймс". Исполнительный совет, писал Стайн, получил конфиденциально копию полного текста проекта, но копия Жаботинскому выслана быть не может. Причин несколько. Во-первых, чтобы телеграфировать "подробную выжимку", следовало понести "очень серьезные расходы". В любом случае это было бы впустую, поскольку комментарии исполнительного совета требовались "в ближайшее же время". Это было отклонением от истины. Вейцман получил проект 4 февраля. Соображения исполнительного совета он выслал только 2 марта. В сопроводительном письме он писал, сожалея, что "обстоятельства, от него не зависящие, сделали невозможным для меня уделить внимание этому важному вопросу раньше"[1009]. Следовательно, времени было достаточно, чтобы выслать копию Жаботинскому по почте, а для него — ответить телеграммой и даже письмом. В худшем случае "обстоятельства, не зависящие от Вейцмана", могли и должны были бы со всех точек зрения вызвать необходимость проконсультироваться с двумя членами Сионистского исполнительного совета — и, более того, членами комитета по политическим делам — пребывавшими в Соединенных Штатах. Отдел колоний мог бы и подождать неделю-другую.

Но и это не все. Стайн, рассуждая о третьей причине держать Жаботинского в неведении, продемонстрировал высокомерие, также отразившее его отношение: его позу исключительного для политики классического подобострастия:

"Мы склонны в настоящий момент считать, что, хотя проект нуждается в усилении отдельных моментов, с нашей точки зрения в нем не содержится много того, с чем мы могли бы решительно не согласиться, если вообще этой конституции предстоит осуществиться. Каковы бы ни были наши взгляды на этот последний пункт, они поставили бы нас в оппозицию и к правительству, и к общественному мнению, если попытаемся предотвратить развитие органов самоуправления, и все, что мы можем, это осмыслить ситуацию, какова она есть, и делать все от нас зависящее, в ее рамках"[1010].

Как бы ни объяснял Стайн невозможность отправить Жаботинскому конспект проекта конституции, даже подобного объяснения не существовало три месяца спустя, когда ни он, ни Вейцман не направили Жаботинскому "разумного конспекта" очередного удара, нанесенного Сэмюэлом, — письма, получившего известность как Белая книга Черчилля. Сэмюэл продолжал исповедовать идею, что если сионисты всего лишь разбавят суть сионистской цели — как, по иронии судьбы, он сам сформулировал ее 2 ноября 1919 года, — арабов можно будет убедить с ними смириться. Если же сионисты не согласятся, он, Сэмюэл, сам обеспечит это, разбавив интерпретацию Декларации Бальфура.

Он выступил с проектом заявления о политике британского правительства за подписью Черчилля. Проект сначала был представлен сионистскому исполнительному совету и арабской делегации, еще пребывавшей в Лондоне. Обе группы призывались принять его и свои действия привести в согласие с его содержанием. Откровенно рассчитанный на "умиротворение" арабов, он также разделался со страхом, терзавшим сионистов: он признавал Сионистскую организацию как "Еврейское агентство", упоминавшееся в 4-ой статье проекта мандата. Но основополагающие параграфы гласили:

"Британское правительство не предполагало и не предполагает как того, видимо, опасается арабская делегация, исчезновения или подчинения арабского населения, языка или культуры в Палестине. Условия Декларации Бальфура не подразумевают, что Палестина как единое целое должна стать еврейским национальным очагом, но что он будет образован в Палестине.

В ответ на вопрос, что подразумевается под развитием национального очага в Палестине, можно сказать, что это не присвоение еврейской национальности обитателям Палестины в целом, а дальнейшее развитие существующей еврейской общины с помощью евреев других стран мира с целью образования центра, могущего стать, основываясь на религии и расе, источником интереса и гордости.

Но, в интересах обеспечения наилучших перспектив свободного развития общины и предоставления полноценной возможности еврейскому народу раскрыться, необходимо, чтобы он осознал, что его присутствие в Палестине зиждется на праве, а не милости. В этом и заключается причина, по которой необходимо, чтобы существование Еврейского Национального очага в Палестине было гарантировано международным соглашением и формальным признанием, что оно зиждется на древней исторической связи. Это, таким образом, есть интерпретация правительства Его Величества Декларации от 1917 года; и государственный секретарь полагает, что понятая таким образом, она не содержит и не подразумевает ничего, что могло бы вызвать тревогу арабского населения Палестины или разочарование евреев"[1011]. Это и был документ, датированный 3 июня 1922 года, ожидавший Жаботинского по возвращении из Штатов вечером 17 июня. Его встретил на вокзале секретарь, попросивший немедленно отправиться в отдел сионистского исполнительного совета; там Вейцман передал ему документы.

В речи на 15-м Сионистском конгрессе в 1927 году Жаботинский вспоминает дальнейшее:

"Вейцман сообщил, что правительство требует согласия исполнительного совета на этот документ, и согласие должно быть получено на следующее утро, 18 июня. В противном случае нам грозят кардинальные и очень серьезные изменения в тексте мандата с уроном для Сионистской организации.

В то же время доктор Вейцман заверил меня, что совет принял чрезвычайно энергичные шаги, чтобы отговорить правительство от этого требования, но что ничто не подействовало и отдел колоний настаивал на своем ультиматуме: согласия на следующее утро или изменения в тексте мандата.

Таким образом, заседание совета в присутствии приглашенных членов комитета по мероприятиям, должно быть проведено той же ночью и решение принято к утру.

За шесть часов, бывших в моем распоряжении между этой информацией и заседанием комитета по мероприятиям, созванным в тот же вечер, было, естественно, невозможно ни предпринять что-либо позитивное, ни выяснить, на самом ли деле доктор Вейцман и совет сделали в мое отсутствие "все возможное" (как он настаивал), чтобы убедить британское правительство изменить их отношение. Но одно было мне ясно: чтобы Еврейское агентство осталось в наших руках, годится почти что любая жертва"[1012].

Если бы Жаботинскому удалось навести справки, он бы выяснил, что стал жертвой замысловатого "трюка". Вейцман был очень далек от "энергичных шагов" для "смягчения" или "разубеждения" и принял позицию Белой книги, как только та попала в его руки. Уже 4 июня, практически сразу по прочтении письма, он писал ободряюще сэру Альфреду Монду. Письмо, содержащее выражение политики, писал он, "возможно, не совсем то, что мы хотели, но, учитывая великие сложности обстановки, это документ удовлетворительный. Некоторых из наших экзальтированных друзей оно может огорчить, но в целом оно будет принято лояльно"[1013].

Поскольку отделу колоний тут же стало ясно, что сионисты не будут противиться новой политике, в угрозах не было нужды. Более того, если бы у Жаботинского хватило времени на размышления, он понял бы, что британское правительство, после столь долгого выжидания и затрат энергии на обеспечение утверждения мандата в его существующем проекте, не станет рисковать, вызвав новую отсрочку и ставя утверждение под удар изменениями в последнюю минуту.

[1004] Жаботинский исполнительному совету, 21 марта 1922 г.

[1005] Заседание кабинета 21/153, 9 сентября 1919 г.

[1006] Речь в Альбертском зале, июль 1920 г., цитируется в "Джуиш кроник", 23 сентября 1921 г.

[1007] Архив Вейцмана, Стайн Вейцману, 21 марта 1922 г.

[1008] Письма Вейцмана, том XI, Ne 60, к Шакбергу.

[1009] Последующая карьера Стайна развивалась логично. Он оставался секретарем исполнительного совета до 1929 г., позже стал президентом Англо-Еврейской Ассоциации — противницы создания еврейского государства.

[1010] Cmd 1700, 1922.

[1011] 15 Конгресс, 1927 г., стенограмма (на немецком), стр. 229.

[1012] Письма Вейцмана, том XI, Ne 112.

[1013] Стенограмма Конгресса, стр. 229.