Когда их арестовали в Равакии, капитан Янсен разрешил пятерым остаться в доме для присмотра за женщинами и детьми. Позднее их тоже арестовали, судили тем же военным судом по тем же обвинениям — и оправдали. Когда это стало известно в Генеральном штабе, главнокомандующий Конгрив был в отъезде. Замещавший его генерал-адъютант, рассмотрев абсурдную ситуацию, приказал немедленно освободить и первых девятнадцать. По возвращении главнокомандующий аннулировал приказ; но вопрос передали на рассмотрение Сэмюэлу как верховному уполномоченному. Докладывая в Лондон, он писал: "Учитывая то, что освобождение этих девятнадцати евреев до объявления общей амнистии по всей вероятности, может вызвать политические беспорядки и арабское недовольство, я поддержал это решение"[807].
Жаботинский отказался согласиться с последствиями амнистии, он решил стереть из архивов весь процесс. Он действовал незамедлительно. Уже к середине августа он приготовил подробную докладную. Сэмюэл передал ее в Иностранный отдел — с рекомендацией удовлетворить просьбу Жаботинского о пересмотре. В то же время, 20 августа, Жаботинский отбыл в Англию; он дал немедленно знать Иностранному отделу о своем присутствии и цели. Его, наверное, поразила бы ледяная реакция чиновников на это. "Какая жалость, что надо все это снова перетряхивать", — заметил Освальд Скотт 6 сентября. Последующая дискуссия в Иностранном отделе сконцентрировалась на возможных способах заблокировать инициативу Жаботинского. Был уведомлен фельдмаршал лорд Алленби, находившийся в тот момент в Лондоне. Алленби предложил открытый шантаж: предупредить сионистов, что если они не остановят Жаботинского, отчет комиссии по расследованию будет опубликован. Сионисты дали понять, что этого не желают.
Алленби направил воинственное письмо Керзону. В интервью в "Таймс", писал он, его администрация была оклеветана Жаботинским. В то же время отчет не только критиковал сионистов. Будучи опубликованным, он послужит оправданием администрации. Это был удивительный выпад — и совершенно неспровоцированный. На самом деле в интервью "Таймс" Жаботинский осторожно воздержался от полной правды об администрации[808]. Его заявление было пространным, и об администрации он сказал только следующее: "Антиеврейская пропаганда была целиком искусственна; она не преуспела бы среди населения, если бы со стороны администрации с самого начала была четкая политическая линия. В странах, только вчера обратившихся к цивилизации, неразумно и опасно позволять местному населению иметь дело с неясной ситуацией, которая может быть интерпретирована или искажена по воле любого агитатора".
Требование Алленби к Керзону предполагает определенную степень моральной амнезии. Позабыл ли он, что первым, кто по всей справедливости осудил его администрацию, был его собственный главный офицер по политике? Забыл, что Керзон отказал ему в его разгневанном требовании отозвать Майнерцхагена и в результате его атаки сместил двух самых старших подчиненных Алленби — Больса и Уотерс-Тэйлора?
Неужели было недостаточно, что правительство дало ему возможность назначить собственную комиссию по расследованию вместо судебного разбирательства, как того требовало положение вещей, — именно для защиты его администрации от заслуженного позора?
Теперь казалось, что он стремится вовлечь правительство в публичный скандал в прессе и в парламенте, неизбежно разразившийся бы в случае блокирования законной апелляции Жаботинского.
Алленби действительно имел все основания быть довольным отчетом комиссии[809]. Стратегия была простой и хитрой. Большая часть отчета, озаглавленная "Арабский иск" (стр. 3-40), состояла из сочувственного перечисления каждой жалобы арабов и каждого наговора на евреев и основывалась — так же положительно — на центральном утверждении: Палестина принадлежит арабам, евреи — надменные пришельцы, собирающиеся лишить арабское население их прав и имущества. Что же касается значительно более короткой главы "Еврейский иск" (стр. 40–53), упоминавшей еврейское право на Палестину, только чтобы его опровергнуть, большую часть ее занимала полемика с Майнерцхагеном. Одной выдержки из отчета достаточно, чтобы продемонстрировать уровень аргументации и метода расследования комиссии, составлявшей дело против сионизма: "несомненно, русский большевизм подкапывается и к югу, от Кавказа до Дамаска, и в самой Палестине, к самому сердцу сионизма. Значительное число еврейских иммигрантов придерживается большевистских взглядов, а клуб "Поалей Цион", организованный, по слухам, лейтенантом Жаботинским, несомненно большевистская организация. Особенно привлекает внимание циркуляр, выпущенный этим клубом после беспорядков, непосредственно отметающий сионистское руководство и рассуждающий о мировом пролетариате и социальной революции (стр. 39–40)".
Отчет обсуждал и сами беспорядки. Описав в политической части как серьезны были тяготы арабов и объяснив таким образом, хоть и не извинив, убийства, насилие и грабеж, отчет не мог, естественно, и не стал, винить за них евреев. Комиссия сумела даже продемонстрировать сочувствие жертвам и сочла возможным критиковать местные иерусалимские власти, особенно полковника Сторрса, оказавшегося единственной паршивой овцой в невинной администрации.
В отчете раскрывался факт, который мог бы немедленно обосновать апелляцию Жаботинского. Администрация снимала с себя ответственность за арест господина Жаботинского и возлагала ее на военные власти. Но обвинения разрабатывались в юридическом отделе администрации! И на этом комиссия не остановилась. В сдержанных, но однозначных выражениях она раскритиковала обращение с Жаботинским: "Учитывая обстоятельства, несомненные основания для обеспокоенности в еврейской общине; объявленные чисто защитные намерения организаторов обороны; постоянные консультации, включавшие местное начальство и военные власти, проводившиеся руководством после начала беспорядков; факт зачисления части оборонцев в качестве особых полицейских при активном содействии господина Жаботинского, — учитывая все это, а также роль господина Жаботинского как организатора Еврейских батальонов для службы в британской армии, суд находит необходимым занести в протокол свое мнение, что арест и осуждение господина Жаботинского были неправомочными".
Поэтому неудивительно, что одной из причин, по которой Керзон не принял предложения Алленби, был урон, который публикация отчета нанесла бы не только сионистским, но и британским интересам.
Другой убедительной причиной была безнадежность угроз сионистскому руководству, не пользовавшемуся влиянием или авторитетом у Жаботинского. Он в любом случае добивался бы своей цели. Это даже подтвердило письмо из Сионистской организации.
По истечении шести дней и многостраничных дебатов среди высших чинов в Иностранном отделе один из них, сэр Джон Тилли, очевидно потерявший всякую надежду, предложил, чтобы Иностранный отдел "переслал требования Жаботинского в военное министерство на обсуждение, с запросом, есть ли достойная техническая причина для пересмотра его приговора, но отмечая, что для соблюдения покоя в Палестине были бы лучше дела снова не открывать".
Итак, наконец эта идея была представлена главе Иностранного отдела, заместителю министра лорду Хардингу. Он вынес безапелляционное суждение: "Дело лейтенанта Жаботинского должно быть безоговорочно отправлено в военное министерство на рассмотрение. Мы не можем действовать иначе. По справедливости к господину Жаботинскому, не следует предъявлять в военное министерство соображение относительно нежелательности каких-либо действий".
Его поддержал Керзон. 23 сентября апелляция была отослана в Военный совет в Военном отделе[810]. Военное министерство, армейский совет и главный юрисконсульт армии действовали без промедления. Уже 5 ноября военное министерство передало позицию главного юрисконсульта армии в Иностранный отдел. Ни в одном отделе не собирались саботировать предложения главного юрисконсульта. Но прошло еще три месяца прежде, чем Жаботинский и его товарищи были осведомлены официально, что суд был аннулирован и приговоры отменены[811]. Причиной задержки была взаимная неприязнь между Иностранным отделом и Военным: каждый желал, чтобы аннулирование объявил другой.
Жаботинский ничего не знал об этих бюрократических дрязгах и считал, что должен действовать для ускорения судебного процесса. По прибытии в Лондон в сентябре он проконсультировался с юристами, а три месяца спустя снова, с юридической фирмой. Возможно, следуя их совету, Жаботинский 29 декабря написал в Иностранный отдел, прося ускорить решение вопроса. Он, наверное, так никогда и не узнал, что давно уже выиграл эту битву за себя, за Малку и за остальных товарищей. И выиграл, к тому же, совершенно один, — поскольку сионистское руководство не только отмежевалось от его апелляции, но и отказало ему в просьбе возместить юридические расходы.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
ПРИБЫТИЕ Жаботинского в Лондон с Анной и Эри 1 сентября 1920 года было отмечено обширными, в большинстве своем — доброжелательными, газетными сообщениями.
Он же, со своей стороны, продолжал придерживаться примирительного тона, принятого в Иерусалиме. Он и его соратники, заявил Жаботинский в "Таймсе", "вышли из тюрьмы такими же верными и преданными друзьями Англии и почитателями английского правосудия, как и прежде". Но тут же дал понять, что ждет от британского правосудия полной отмены итогов судебного процесса.
Рассуждая о Герберте Сэмюэле, Жаботинский нарисовал розовую картину будущего Палестины: "Мне доводилось слышать мнение, что, как только сэр Герберт Сэмюэл приобретет популярность среди арабов, он потеряет ее у евреев. Я так не считаю. Каждый еврей в Палестине понимает, что он — британский верховный уполномоченный, посланный править Палестиной в согласии с Лигой Наций — в духе правосудия для всех. Что же касается строительства еврейского отечества, мы полагаемся на свой честный труд, а не на несправедливое обращение с нашими соседями"[812].
В интервью "Джуиш кроникл" он повторил похвалу Сэмюэлу, которого характеризовал как "честного просиониста". Это, по его словам, "гарантия чрезвычайно обнадеживающей перспективы". Но одновременно Жаботинский решительно подчеркнул требования, выдвинутые Палестинской еврейской конференцией в декабре 1918 года: "Чтобы обеспечить еврейский национальный очаг, мандат должен содержать одно положение. Он должен включить условие, что кандидатура на пост Верховного уполномоченного всегда будет утверждаться Сионистской организацией. В исключительных обстоятельствах следует найти возможным механизм, по которому правительство представит Сионистской организации список из десяти, пятнадцати или двадцати имен и ограничит их выбор этими кандидатурами".
"Джуиш кроникл" приветствовала его полной энтузиазма редакционной колонкой и с приятным удивлением отметила: "Внешне его неприятный опыт на нем никак не отразился", нет никаких признаков "подавленного духа или сожалений. Напротив, со всем этим эпизодом он разделывается одним пожатием плеч. Господин Жаботинский кипит энергией и рвением, которые кажутся в нем неиссякаемыми, занять свое заслуженное место в национальном созидании в Палестине"[813].
Сам же Жаботинский рисует три недели спустя другую картину. Он признается в письме Белле Берлин в такой подавленности, что не в состоянии сосредоточиться ни на одной серьезной проблеме. Месяцем позже это настроение снова находит выражение, теперь в более конкретной форме. "На днях мне минуло сорок лет. У меня нет ничего, кроме огромных долгов. Мне пора осесть в Палестине, заняться издательством или адвокатурой. Если со мною что-нибудь случится, что будет с моими?"[814].
У него были основания для беспокойства. Он содержал не только жену и сына, но и семью в Иерусалиме. Он оставался единственной опорой для матери, которой было уже под восемьдесят, сестры, еще не нашедшей средств к существованию, и ее сына, ответственность за образование которого Жаботинский взял на себя.
В самом деле, 16 августа, перед отъездом из Палестины, он отдал финансовые распоряжения Лейбу Яффе, редактору газеты "Гаарец". Доход Жаботинского за июль и август, по всей видимости, целиком состоял из газетных авансов. Начиная с сентября он просил поделить ежемесячные 40 фунтов: 10 фунтов в Фонд восстановления Палестины[815] и 30 фунтов сестре. Он предупреждает Яффе не реагировать на сестринские возражения.
Что же касается будущего, рассказывает Жаботинский Белле, он надеется организовать в Лондоне группу попечителей для осуществления давней мечты: создания издательства в Иерусалиме.
Но уже в первый месяц пребывания в Лондоне он вынужден отказаться от мысли обустроить свои личные дела и вернуться в скором времени в Палестину: в начале октября Жаботинский принимает предложение Вейцмана взять на себя ведущую роль в срочном сборе фондов через Сионистскую организацию и, более того, присоединиться к ее международному руководству.
Вспоминая отношение Вейцмана к нему со времени погрома и его тюремного заключения (рецидивом этого был совсем недавний отказ Сионистской организации оплатить юридические расходы), столь быстрое их примирение кажется нелогичным. Но Жаботинский, несмотря ни на что, сохранял к Вейцману самые теплые чувства. Он не забывал поддержку Вейцмана в период одинокой борьбы за легион, дух товарищества, царивший в их разделенных мечтаниях в маленьком доме в Челси. Не менее важно и то, что для Жаботинского Вейцман оставался вождем, который, несмотря на разногласия, разочарования и даже нелояльность, всегда имел право призвать его на службу движению. Потому-то Жаботинский и был готов пренебречь нетоварищеским поведением Вейцмана и открыть новую главу в их отношениях — уверившись, что разделяет его политические взгляды. Кроме того, на него оказали влияние, по его воспоминаниям на Сионистском конгрессе в 1921 году, двое основателей "Керен а-Йесод", оба — старые друзья и почитатели из России: Исаак Найдич — один из очень немногих русских сионистов, поддерживавших его в битве за легион, и Гиллель Златопольский.
Инициативу проявил Вейцман. Приезда Жаботинского в Лондон он ждал с нетерпением. Еще до того, как Жаботинский выехал из Палестины, Вейцман продумывал его участие в программе сионистского дела. 7 августа он пишет Белле Берлин: "В ближайшем будущем ждем приезда Владимира Евгеньевича, хотя вестей от него нет. Думаю, он может отправиться в Америку. Нам нужны сейчас огромные суммы"[816].
Дней десять спустя — Жаботинский все еще в Палестине — он спрашивает Соколова (в письме из Швейцарии, где он проводил отпуск): "Прибыл ли Жаботинский?"[817] И 6 сентября снова спрашивает Соколова: "Видели ли вы Жаботинского? Что он намеревается делать?"[818]
20 сентября он вернулся в Лондон и поспешил повидаться с Жаботинским. Уже 25 сентября Жаботинский пишет Белле: "Встретились мы ласково. Он заговорил было со мною о вступлении в какой-то "Керен а-Йесод" (организация по мобилизации фондов за границей на развитие Палестины. Организована Всемирной сионистской организацией. — Прим. переводчика) — я даже точно не знаю, что это такое, — но я просто ему сказал, что моя цена — фунт живого мяса, prix fixe, и без торгу. Мои условия: бунт против мандата (мандат ужасный, он сводит на нет все значение Сан-Ремо); затем легион; реформа комиссии в Палестине; реформа Всемирного сионистского исполнительного совета (экзекутивы)".
[807] 2 сентября 1920 г.
[808] Отдел парламентских документов, Иностранный отдел 371/5121.
[809] Отдел парламентских документов, Иностранный отдел 371/5122/Е 10893/85/44 и Е 11096/85/44.
[810] За исключением владения револьвером Жаботинским и обвинения, что Малка ранил арабского нарушителя порядка.
[811] 2 сентября 1920 г.
[812] 3 сентября 1920 г.
[813] Письма 25 сентября и 30 октября.
[814] Сумма пожертвований в Общинный совет должна была исчисляться 10 % месячного заработка
[815] Письма Вейцмана, том X, № 6.
[816] Там же, № 12.
[817] Там же, № 19.
[818] Британские документы по международной политике, том IV, стр. 376. Керзон Ллойд Джорджу, 29 октября 1920 г.