— Скоро прооперированная очнётся!
— Спасибо, Люба, — кивнула хирург и поспешила в реанимационную.
Это тоже было её правилом: встречать прооперированных после наркоза. Ободрять и показывать, что врач здесь. Что всё хорошо. Вот и сейчас она спустилась в палату и смотрела в лицо женщине, пытаясь определить возраст. Документов при раненой не было. Временами казалось, что ей лет тридцать пять. Временами, что не меньше шестидесяти.
После наркоза больные будто выплывали в реальный мир. Постепенно, не торопясь. Взгляд их фокусировался медленно. Они ещё частью сознания находились там, в мире грёз, и потихоньку душа возвращалась на землю. А Ирина Юрьевна в это время говорила ласково, что всё прошло хорошо. Что самое страшное уже позади.
Но в этот раз всё прошло иначе. Раненая просто открыла глаза и сразу осмысленно глянула на хирурга. И этот взгляд, тяжёлый, неподвижный, был настолько пронзителен, что завотделением даже растерялась чуть. Но тут же взяла себя в руки, улыбнулась и сказала ласково:
— Здравствуйте, всё хорошо! Самое страшное позади. Операция прошла успешно, и вы будете жить!
Женщина разомкнула губы и произнесла глухо:
— Зачем вы меня спасли? Я не хочу больше жить…
И столько безразличия, тоски было в этой фразе, что захолонуло сердце врача. Она принялась говорить про Божью волю. Про то, что жить нужно! И что если она спаслась, то так тому и быть. И это предназначение. Женщина слушала и смотрела всё так же, тяжело и безразлично.
Ирина Юрьевна поднялась в кабинет, закрыла дверь, села на диванчик и зарыдала. Беззвучно. Кусая кулак и вытирая бегущие по щекам слёзы. Шептала: «Господи, дай мне силы!» И рыдала. То ли от усталости, накопившейся за много месяцев. То ли от жалости. К себе, к пациентам. Выжившим и нет…
Когда в двери кабинета постучали, завотделением быстро вскочила, вытерла слёзы и включила кран. Крикнула «войдите» и начала яростно умываться, наклонившись над маленькой раковиной. Вошла медсестра и проговорила:
— Ирина Юрьевна, наших деток по телевизору показывают!
— Каких деток? — непонимающе спросила хирург.
— Ну, тех, из-под Изюма, помните? У которых маму убило и которых мы тут оперировали!
— Какой канал? — кинулась к смартфону врач и начала искать сюжет.
И увидела, как журналист рассказывает о четырёхлетней Софье и шестилетнем Коле, выживших после обстрела ВСУ мирной колонны. Об их лечении в клинике известного детского доктора Рошаля. О том, что детки уже почти здоровы, что их жизни ничего не угрожает.
— Спасли, Люба, — улыбнулась врач медсестре.
— Спасли, Ирина Юрьевна, — вернула улыбку медсестра и засмеялась счастливо.
— А чего стоим? — Завотделением вытерла полотенцем лицо и кивнула на дверь. — Пойдём на обход. Сколько ещё спасать-то нам с тобой?
Врач шла по коридору больницы, и время билось жилкой, отсчитывая счастливые минуты. Минуты спасённых жизней…
Инструктаж
Сватовское направление. Раннее утро. Мы позавтракали, выпили кофе и теперь сосредоточенно собираемся. Сегодня работать на передке, то есть на переднем крае, с войсковым спецназом Росгвардии. Дело не самое безопасное, так как работать придётся совсем вблизи от противника. Потому руководитель нашей группы, которого я называю «вашим высокоблагородием», так как ни звания, ни фамилии даже произносить нельзя, долго и критически меня осматривает:
— А ты так и собрался ехать?
— А что не так? — пугаюсь я и придирчиво себя осматриваю. Вроде на месте всё. Две руки, две ноги. Фотоаппарат на шее. Диктофон в кармашке куртки. Заряжен, в общем, по полной.
— Всё не так! — Их высокоблагородие даже руками разводит, показывая высшую степень своего негодования: — Мы куда едем с тобой?
— Работать? — несмело спрашиваю я.
— Работать, — кивает офицер. — А работать куда едем?
— Не могу знать, гражданин начальник! — гордо рапортую ему. — Координаты и населённый пункт мне не доводили!
— Да тебе их и не положено знать, — вздыхает их высокоблагородие. — Главное, что мы на передок едем. И теперь посмотри на других!
Я послушно осматриваю сотрудников спецназа и своих коллег, тоже собирающихся выезжать. Вроде все в полной комплектации — с руками, ногами. Только у оператора вместо фотоаппарата — камера, а у спецназовцев — оружие.