— Я с малых лет была тайницей. Только по одинке никогда не ходила, — ответила она.
— Волков боялись? — спросил Никита.
— Боялась, — призналась бабушка. — Только более боялась безлюдья. А нынче-то в лесу что делается! Страх!
Действительно, лес был полон народа. Кто ягоды искал, кто шишки собирал, а кто на одеялах лежал и закусывал.
Бабушка Устинья шепнула детям:
— Вы пока с народом-то походите. А потом… как только я платок перевяжу… за мной, в сторонку.
Дети походили, поискали ягоды.
По правде поискали.
А какие тут ягоды, если все поляны вытоптаны?
Одна-две земляничины чудом уцелели в толчее, а большего не жди.
Алеша не терял из виду бабушку Устинью. Она тоже ходила по правде — с палочкой и корзиной — вместе с незнакомым народом и с виду ничего не замышляла. Вот она, ни на кого не глядя, перевязала платок по-молодому — узелок на затылке, как косыночку, и от ягодки к ягодке — в ложок.
Идет — не оборачивается.
Худо ли, бедно ли — нагибается.
А дети — за ней.
2
Места пошли сырые, болотистые. Под ногами вода захлюпала.
Как идти-то?
Куда?
— А вы по жердочкам, — говорит бабушка Устинья. — Как я иду.
Под ногами жердочки ходят, зыблются, но не тонут. Скользкие такие. Когда-то были светлыми, но от воды почернели.
— Не спешите, внуки и внученька, — говорит бабушка Устинья. — Все ягоды наши будут. Да еще и останутся.
Никита ворчит, но негромко, чтобы бабушка не услыхала:
— Родной-то внук тут один: Алеша.
А бабушка Устинья все же услышала и спрашивает:
— А вы — разве чужие? Я никак вас не могу за чужих признать.
Качаются жердочки и держат всю честну́ю компанию.
Только в сторону ступать не надо.
В сторону никто не ступал; и привели жердочки наших ягодников на сухой сосновый остров посреди болот.
Никита топнул и объявил:
— Сюда еще не ступала нога человека!