— Ты никогда не признаешься в недостатке чего-либо, — сказал директор. — Мне следовало бы довести это до твоего сведения раньше, и хотя сейчас не время и не место, позволь мне закончить. Ты — смелый, знающий, значительный человек. Это ты доказал не только всему миру, но и самому себе. Теперь ты можешь позволить себе расслабиться, отпустить своего сторожа. И ты не только можешь, ты обязан это сделать сейчас, иначе будет поздно.
Каждый человек имеет право для себя иметь что-то личное, только свое, а твоя душа просто погибает от удушья.
— Ради Бога, хватит! — воскликнул Эйнсон, прерывая товарища, то ли смеясь, то ли сердясь. — Ты говоришь, как один из несуществующих героев из пьес твоей юности! Я есть то, что есть, я не изменился. Вот идет Энид, время сменить тему разговора.
Среди множества ярких платьев кобровый с капюшоном костюм Энид Эйнсон смотрелся столь же жизнерадостно, сколь смотрелось бы солнечное затмение. Тем не менее она широко улыбалась, подходя к мужу и Пацтору.
— Замечательная вечеринка, Михали. Как я сглупила, когда не пошла в прошлый раз, когда Брюс приехал домой. У вас здесь к тому же такая приятная комната!
— В военное время, Энид, мы стараемся хоть немного развеселить друг друга, и твое явление очень помогло нам.
Совершенно довольная, она засмеялась, но все же принялась спорить:
— Ты мне льстишь, Михали, как всегда.
— А что, твой муж никогда тебе не льстит?
— Ну, я не знаю… Я не знаю, если Брюс — я имею в виду…
— Вы, оба, кончайте дурачиться, — сказал Эйнсон. — Этот шум может лишить остатка ума. Мне уже надоела эта ерунда, удивляюсь, как ты, Энид, еще можешь это выносить. Давайте поговорим о деле. Я приехал сюда, чтобы официально передать в твое распоряжение наших ВЗП, этим я и хочу заняться. Мы можем обсудить это в каком-нибудь мирном, спокойном месте?
Аккуратные брови Пацтора взлетели вверх и затем нахмурились:
— Ты хочешь заговорить мне зубы и отвлечь от бармена? Ну, я думаю, мы можем проскользнуть к новому ограждению для ВЗП, если тебе это так нужно. Твои подопечные уже там, а портовые служащие, наверное, нам не попадутся на пути.
Эйнсон повернулся к своей жене и положил руку ей на плечо:
— Ты пойдешь с нами. Здешнее возбуждение вредно для тебя.
— Ерунда, мой дорогой, мне здесь очень хорошо. — И она высвободилась от его хватки.
— Но ты должна же показать хоть небольшой интерес к созданиям, которых мы привезли.
— У меня нет никакого сомнения, что я буду выслушивать рассказы о них в течение нескольких недель! — Она взглянула на глубокие каньоны, прорезавшие его лицо, и произнесла тем же шутливым покорным голосом: — Ну хорошо, я пойду с вами, ты не можешь прожить без меня ни одной минуты. Но ты должен принести мою шаль — на улице уже слишком прохладно.
Эйнсон покинул их без особого желания. Пацтор подмигнул Энид и налил два бокала.
— Я не знаю, Михали, стоит ли мне еще пить. Думаю, не будет ничего хорошего, если я опьянею!
— Посмотри на людей. Вон миссис Фраер. Теперь, когда мы остались наедине, Энид, вместо того, чтобы пофлиртовать с тобой, как я намеревался, я должен задать вопрос о твоем сыне, об Альмере. Чем он сейчас занимается, где он?
Он уловил волнение, пробежавшее по ее лицу.
Отвернувшись, она ответила:
— Не надо, пожалуйста, не надо портить вечер, Михали. Так хорошо, что Брюс вернулся! Я знаю, что ты считаешь его ужасным, странным чудовищем, но это даже близко не правда.
— Как Альмер?
— Он в Лондоне, не принимает участия во всем этом, не знаю.
— Вы слишком суровы с ним.
— Михали, пожалуйста!
— Брюс слишком суров с ним. Ты знаешь, я говорю это как старый друг и как крестный отец Альмера.
— Он сделал что-то отвратительное, и отец выгнал его из дома. Тебе известно, что они никогда не ладили, и, хотя я ужасно жалею мальчика, куда как спокойнее, когда их нет вместе. — Она подняла глаза на Михали и добавила: — Не думай, что я не пытаюсь оказывать какого-либо противодействия, — я оказываю. Уже годы длится моя борьба с ними.