Бесконечно длинная весна: читать начало книги онлайн

Он стал рассказывать спокойно и глядя прямо мне в глаза, как будто составлял рапорт о происшествии. Как и всегда, когда докладывал об очередном безумном событии своей жизни. Его явно не интересовало, как описанные события соотносятся с нормой и требованиями разума.

Они с Валерием пошли в «Гирвас», чтобы поесть солянки. После, вспоминая его рассказ, я подумала, что тут-то безумие и началось: Тео ненавидел солянку в «Гирвасе» и утверждал, что там экономят на вареной говядине, компенсируя избытком копченой колбасы, да еще и двойной лимон не кладут, хоть аккуратные студенты-официанты всегда кивают и записывают. Как бы то ни было, они отправились в «Гирвас» и там, конечно, встретили знакомых. Заказали солянку. Все пили, кроме Тео: он с какого-то перепугу держал обещание, данное Татьяне за неделю до того. Говорили о новом фолк-рок-фестивале, на который, возможно, могли выделить денег финны. Главное, ловко сформулировать цели международного сотрудничества.

Реплику о финансировании вставил Валерий, как и еще несколько деталей. Голос у него был не низкий и не высокий, не звонкий и не сиплый, и после каждой фразы оставалось ощущение, что она и сказана, и не сказана.

В общем, они обсуждали помещения и группы, которые могли войти, а могли и не войти в список: кто слишком фолк, кто слишком рок. Кто-то сказал к тому же, что, раз затея финно-угорская, то нечего смешивать с русскими и прочей столичной фигней… Тео как будто возразил, мол, кто они такие, чтобы решать, кто достаточно финн или карел, а кто нет. Что давно уже нет таких, кто либо то, либо другое, если вообще когда-то были – разве что в бронзовом веке… И кто такие вообще карелы… «Точно не ты», – будто бы ответил оппонент, имея в виду, что ни имя, ни фамилия Тео не были карельскими или финскими. «А если уж решил дурить людям голову, то имей в виду, что по-фински Федор будет Теуво, а по-карельски Хуодари. Великий карельский фолк-рок-певец Тео Малец – это, бля, смешно!» – будто бы заявил обидчик, после чего Тео взял гитару и со всей дури ударил его по голове.

Мама Тео была карелкой. Папа Тео был карелом. Они не были женаты, мама вышла замуж за другого, когда Тео был совсем маленьким. Ему дали белорусскую фамилию. Так что в новом свидетельстве о рождении было написано «Фёдор Малец», а карельская бабушка звала его Хуодари, но Тео никогда не собирался делать это имя сценическим. Почему – никто не знал, а когда спрашивали, то Тео отвечал – если был в настроении, – что прежде чем научился играть на кантеле, упражнялся на яйцерезке. Загадочное высказывание – особенно для тех, кто знал, что кантеле Тео не особо любил, а когда требовалась этническая составляющая, брал с собой нюккельхарпу. Она досталась Тео от какого-то шведа на фестивале в Вазе. Швед пришел в полный восторг от знаменитого рычания Тео, приняв его за горловое пение. Биологический отец Тео женился на украинке, у них родился сын, которому досталась карельская фамилия Лембоев и имя Александр, которое при желание легко можно было переделать в Сантери. Так что гипотетически где-то в родной деревне у Тео был полубрат Сантери Лембоев, и скрасить этот факт не могло даже напоминание о том, что «лембой» означает «мелкий черт»: на это Тео отвечал взглядом уже не желтым, как железистая онежская вода, а коричневым, как карельский бальзам.

– Но если ты его избил, – спросила я, – то почему ты не в СИЗО или где-нибудь там еще? Что ты тут делаешь, Тео?

Оказалось, что чувак, указавший на несоответствие между некарельским именем Тео и его сценической идентичностью и получивший за это гитарой по голове, встал, отряхнулся и ушел. А вот Тео вышел в проход между столиками, снял джинсы, присел и насрал кучу, после чего его, конечно, выставили за дверь. Больше он ничего не помнил.

Я легко представляла себе эту картину. Официантка, готовая подать калитку и чайник чая туристу, вероятно, только что прибывшему московским поездом, остановилась и смотрит на Тео с равнодушным видом – юная, но уже достаточно опытная, чтобы ничему не удивляться. Другая официантка оборачивается, прервавшись в размышлениях о том, что заказавший калитку москвич, вероятно, означает необычно ранний приток любителей северной природы: связано ли это с тем, что в панорамном окне ни намека на почерневшие сугробы? Ведь обычно в это время года в тающем снеге едва намечаются контуры собачьего дерьма. Бармен делает вид, что смешивает напиток, которого никто не заказывал. Но вот он бросает все и кидается к Тео, чтобы вывести того из зала. Единственное, чего я не могла себе представить, – это скорость действий.

– Но получается, что ты… что ты… очень быстро какал.

– У меня понос с тех пор, как бросил пить. У меня так всегда, когда завязываю, – пояснил Тео и впился зубами в светло-зеленое, почти белое яблоко, которое только что выудил из кармана растянутых треников. Он откусил сразу половину, и сердцевина удивленно уставилась на него мелкими карими глазками, будто удивляясь, что можно быть таким кусачим, потеряв два зуба.

«Наверное, и яблоко на что-нибудь выменял. Интересно, на что», – машинально подумала я и спросила:

– А зачем ты это сделал?

– Помнишь, как та баба сказала: творчество, творчество… а если я на ковер насру – это тоже творчество?

– Ну… – я слабо припоминала байку о чиновнице от культуры, которая таким образом выразила недовольство какими-то местными художниками, слишком свободными в выборе средств. Эту байку Тео рассказывал в разных местах и компаниях таким тоном, что я никак не могла понять, на чьей он стороне – художников или чиновницы. Но теперь стало ясно. – А с зубами что? Это тоже там, в «Гирвасе»?

– Не, – он помотал головой и тут же схватился за лоб, как будто ему стало нехорошо. – Это было до. Или после.

Я смотрела, как Тео жует с открытым ртом, на черную дыру на месте выбитых зубов, и испытывала смесь жалости и отвращения. Как будто физическая беззубость раскрыла какую-то тайную слабость, причину постоянных метаний этого непостижимого человека, его беспорядочных скитаний по морям, по волнам, в которых было много сирен, но ни одной Пенелопы. Ибо Татьяна Пенелопой не была, хоть и ждала – c мясным супом, с сухими носками, иногда – с собранным чемоданом, который всегда в итоге разбирала.

Говорили, что Татьяна была замужем за хорошим мужиком, но бросила его, когда поняла, что он никогда не сделает ей больно. Вскоре после этого она подобрала в хлам пьяного Тео у «Гирваса» и приволокла домой. Так они с тех пор и жили. Волшебный клубок Татьяниного милосердия разматывался, указывая Тео путь в культурных лабиринтах города. Ему надо было всего лишь найти какую-то точку, над которой планеты сложились бы в ладную фигуру, приносящую счастье и успех, но все было напрасно. Концерты, студийные задания и совсем уже интересные подработки вроде записи рыка чудовища для мультика – все приходило и уходило, как волны, как желтая пена у берега. Однажды Татьяне удалось собрать людей и деньги для однодневного фестиваля с Тео – хедлайнером, но за день до события он отдал свою привезенную с американских гастролей гитару молодому дарованию, которое тут же ее кому-то загнало за бесценок. Проблема была не в отсутствии инструмента, а просто – Татьяна сдулась и перестала стараться. А может быть, она поняла, что вовсе не Тесея притащила домой. Однажды, после нескольких суток спонтанных квартирников, она спросила Тео, спал ли тот с кем. Он посмотрел на Татьяну долгим, обиженным взглядом и сказал: «Ну естественно… а ты что думала?» Хотя вот, в больницу она все-таки приходила, принесла футболки, и я была уверена, что, когда Тео выпишут, он вернется домой к горячим кастрюлям и чистым простыням.

Однажды, когда мы с Тео шли по парадной улице города – разумеется, имени Ленина, – протянувшейся от неоклассического шпиля вокзала до упрятанного под гранит берега озера, он сказал что-то про «московских педиков», которые вот-вот побредут с рюкзаками по этому самому маршруту – к «комете» на Кижи или к гостинице с видом на серо-синие волны.

– Ничего не имею против педиков, – добавил он, когда я попросила выбирать выражения, – и против Москвы тоже. Мы с Татьяной едем туда, кстати, через две недели. Будем сниматься в ток-шоу на FunTV.

– Ого, – я не смотрела фантивишных ток-шоу с тех пор, как закончила школу. Тогда я убивала час за часом их тупой, но отлично срежиссированной болтовней и ждала, как можно будет начать жить. И теперь все-таки почувствовала укол зависти. – А тема какая?

– «Я живу с чудовищем», – ухмыльнулся Тео. – Не я то есть, а Татьяна. Ее бывший однокурсник там сценарии пишет.

Но ты не чудовище, Тео, подумала я. Ты лембой.

– Как там погода? – спросил он, бросив взгляд в пыльное окно комнаты посещений. Вопрос застал меня врасплох: такие мелочи обычно мало интересовали Тео. Он мог гулять по десятиградусному морозу в чужой юбке без колготок и даже без трусов, вежливых разговоров о погоде не вел.

– Странная, – ответила я. – Снега нет, все высохло и пылит. Солнце глаза режет. Если началось уже сейчас, то будет бесконечно длинная весна.

– Во бля, – он скосил глаза. – Опять жрать феназепам. Уже и не помогает, кстати. Только чувствую, как мозг сползается и расползается, как клопы, куча клопов ползает в башке.

Тео ненавидел переходные периоды, не выносил весну и осень. Он мог терпеть сильный мороз и давящую жару в Крыму, куда они с Татьяной ездили каждое лето, чтобы урвать несколько недель чрезвычайного перемирия. Но вот затяжные колебания северных весны и осени не терпел. Он страдал от вида голых, ярко освещенных ветвей и земли, не покрытой ни снегом, ни зеленеющей травой. Ему было худо от всей этой неопределенности, от ожидания. Мне казалось, что его страх перед пограничными периодами был связан со стремлением его сущности к однозначным, концентрированным проявлениям. Они, как ни парадоксально, не имели ничего общего с цельностью и собранностью. Как будто его путь был не дорожной полосой, а россыпью светящихся точек – как искры над горящей еловой веткой или вокруг бенгальского огня в новогоднюю ночь. Может быть, поэтому вопрос его карельскости и был больным местом, пусть Тео и не подавал виду – по крайней мере, до инцидента с гитарой по голове. Но такое случилось впервые. Как будто Тео пытался ухватиться за возможность быть чем-то определенным – пусть даже мифическим и мистическим. Быть частью общности, которая неизвестно, существовала ли вообще, и поэтому не требовала лояльности и подчинения.

– Знаю. Я тоже впадаю в манодепрессив весной. Спать не могу. Это шок от солнца. И пыль на улицах. Ты только не пей, – сказала я без особого нажима, осознавая бессмысленность таких призывов. – Ладно, Тео. Зачем ты попросил меня приехать?

Тео повернул голову еще на пару сантиметров в мою сторону, медленно поднял брови, потом опустил:

– Я не просил тебя приезжать.

Я посмотрела на Валерия, сидящего у зеленой стены. Лицо не выражало ровным счетом ничего. Толком не зная почему, я тоже ничего не сказала, не спросила, не выразила удивления, как будто один вид этого невыражения нелица вселял неуверенность. Или равнодушие. Или страх.