13 друзей Лавкрафта: читать начало книги онлайн

– Столовые осмотрим потом, когда снова спустимся, – скомандовал Туэйт. – Идем наверх. Глянем банкетный зал после тех спален, затем читальни и кабинеты. Хочу лично увидеть картины. – Этажом выше Туэйт вдруг схватил Риввина за локоть. – Чуть не забыл про эти комнаты, – сказал он, и мы обследовали средних размеров гостиную с круглым столиком по центру и придвинутым к нему креслом. В кресле лежали журнал и что-то вроде халата. Рядом с этой комнатой находились спальня и ванная.

– Помещения господина охранника, – заметил Туэйт, беспечно разглядывая в бюро фотографию невысокой молодой женщины с двумя детьми. – Тут тоже мебель обычного размера.

Риввин кивнул.

Мы вновь поднялись по черной лестнице на следующий этаж. Та уперлась в очень короткий, а потому почти кубический коридор, где, кроме двух козеток, ничего не было. Здесь же находились две двери. Риввин отворил одну из них, пошарил рукой вверх-вниз в поисках выключателя. Как вспыхнул свет, мы – все трое – едва сдержали крик. Мы, конечно, видели галерею мельком – но теперь-то поток света из тысячи лампочек под перевернутыми желобковыми рефлекторами ослепил нас, а уж от вида картин мы и вовсе окаменели.

– Да ты просто спятил, – запротестовал я, – включать всю эту иллюминацию! Она же наверняка поднимет тревогу!

– Никакой тревоги, – отрезал Туэйт. – Я ночи напролет следил за этими строениями – ты что, не слушал? Говорю, его не беспокоят, какой бы ни был час, горит свет или нет…

От моего слабого протеста отмахнулись, и я оказался поглощен теми невероятными картинами, как и остальные. Риввин тупо взирал на них в сильнейшем недоумении, Туэйт с горячим любопытством пытался определить происхождение изображенных странностей. Меня же огорошило то, с каким совершенством картины были выполнены, и бросало в дрожь от их неестественности.

Галерея была длиной девяносто футов и около тридцати футов в ширину и высоту. Очевидно, вверху находилась стеклянная крыша над прямоугольником отражателей. Все четыре стены покрывали полотна – за исключением дверей на обоих концах помещения. Совсем маленьких не было, а несколько работ так и вовсе показались очень масштабными. Пейзажей тут было немного, но во всех присутствовали фигуры, а большинство же картин было переполнено ими.

Эти фигуры…

У них были человеческие тела, но ни одна не обладала человеческой головой. Все без исключения головы у них были птичьи, рыбьи или звериные. Иные вполне узнавались, но попадались и явно фантастические существа вроде драконов или грифонов. Более половины голов принадлежали таким зверям, о каких я совсем ничего не знал, либо художник попросту выдумал эти создания.

Когда вспыхнул свет, я увидел рядом с собой морской пейзаж – размытую туманом серую погоду и тяжелые, крутые волны; там виднелась странная, иномирная шлюпка со сваленной в кучу рыбой на дне, а над ней – четыре человеческие фигуры в блестящих ботинках, как будто резиновых, и в мокрых, блестящих же пальто вроде штормовок, только и обувь, и одежда были красные, как кларет, а у четырех этих фигур были головы гиен. Одна из фигур руководила, а остальные тащили сеть. В плену сети находился некий тритон, но он зримо отличался от привычных изображений морских людей. У него были человеческие формы, кроме головы, рук и ног; весь он был покрыт переливающимися радугой чешуйками. Вместо рук и ног у него росли плавники, а голова походила на череп жирного борова. Он трепыхался в бессильной агонии. Несмотря на всю странность, картина казалась реальной, будто вся сцена на ней взаправду разворачивалась перед нашими глазами.

На следующей картине был изображен пикник на маленькой поляне у лесного озера, на фоне горы. Каждый из отдыхающих рядом со скатертью, расстеленной на траве, обладал своей звериной головой: у одного – баранья, у второго – верблюжья, у остальных – наподобие оленьих, но, очевидно, олень выглядит не совсем так.

Картина далее изображала битву гибридных существ, похожих на кентавров, только они обладали телами быков – и там, где должна быть шея, у них росло человеческое туловище. Вместо рук свисали чешуйчатые змеи с разинутыми пастями, а человеческую голову на туловище заменяла голова петуха с открытым клювом. У этих существ вместо бычьих копыт были желтые петушиные лапы, более крепкие, чем у куриц, с короткими, толстыми пальцами и длинными, острыми шпорами, как у боевых петухов. И все же эти фантастические химеры казались живыми, а их движения – естественными… да, именно так – естественными! И каждая картина потрясала так же сильно, как эти три. Все были подписаны в левом нижнем углу изящными маленькими буквами, выведенными яркой золотой краской: «Хенгист Эверсли», – и рядом дата.

– Мистер Хенгист Эверсли совершенно точно чокнутый, – прокомментировал Туэйт, – но, вне всяких сомнений, рисовать он умеет.

В первой длинной галерее, по прикидкам, было выставлено более полусотни картин; может, где-то семьдесят пять, и все – кошмарны. За ней располагалась галерея покороче, той же ширины и примыкавшая к первой, а далее шла третья галерея – копия первой; все три занимали три крыла здания. Четвертое крыло служило мастерской, и размером оно было со вторую галерею; в ней огромная стеклянная крыша нависала боком над целой стеной. Она была выбеленной, очень плоской и пустой, с двумя мольбертами – большим и поменьше. На маленьком покоилась картина с несколькими овощами и пятью или шестью фейри, если можно их так назвать, – с детскими телами и мышиными головами. Эти существа грызли морковку. На большом стоял преимущественно пустой холст, но в одной его части яркими и толстыми мазками краски было изображено пальмовое дерево, а под ним – три огромных краба с кокосами в клешнях. Около них виднелись ступни и ноги человека. Но картина осталась незавершенной.

В трех галереях хранилось порядка трехсот картин, и это с учетом того, что в меньшей выставлялись лишь маленькие холсты. Кроме того, что я был впечатлен фантастичностью содержания и безупречностью рисунка и краски, две вещи поразили меня во всех этих картинах.

Во-первых, из всех картин ни одна не изображала ни единой женской фигуры или женского существа какого-либо вида. Звероголовые персонажи, будь то одетые или нагие, были мужского пола. Животные, насколько я заметил, также все были самцами.

Во-вторых, около половины всех картин являлись видоизмененными версиями – или аналогией, или подражанием, не осмелюсь назвать их пародией или имитацией – хорошо известных полотен великих художников, виденных в публичных галереях или вполне знакомых по гравюрам, фотографиям, репродукциям в книгах и журналах.

Там была картина, изображавшая Вашингтона, пересекающего Делавэр, и другая, где он прощался со своими генералами. Имелся ряд картин с Наполеоном по мотивам работ, изображавших военачальника при Аустерлице, Фридланде, раздающего «орлов» своим полкам, на утро битвы при Ватерлоо, спускающегося по ступеням Фонтенбло и на палубе корабля, плывущего к острову Святой Елены. Там были дюжины других картин с генералами, королями, императорами, что обозревали свои победоносные армии. Два или три портрета Линкольна. Один впечатлил меня больше остальных и изображал, очевидно, сюжет по мотивам некой абсолютно неизвестной для меня картины: призрак Линкольна – намного больше человека в натуральную величину – возвышался на трибуне над оставшимися в живых известными личностями своего времени, грозно взирая на возвращавшуюся домой федеральную армию, маршем пересекавшую Вашингтон.

Во всех картинах у главного персонажа, будь то Линкольн, Наполеон, Вашингтон или иной лидер, какие бы униформа или регалии ни покрывали его человеческую форму, была голова собаки. Породы разные: терьер, волкодав, мастиф и так далее, – а семейство неизменно – собачьи. Головы любых людей, кроме солдат, были бараньими, лошадиными, овечьими – то есть смиренными. Но над всеми этими толпами довлел один персонаж… и вот его-то я и принял тогда за легендарного, архетипического, геральдического… тут не так-то просто подобрать нужное слово. Возможно, мифологичный – то что нужно. Как у пса – большая пасть, но маленькая клиновидная желтая бородка – человеческая; лысые черные уши – как у бесшерстных собак, но при этом нисколько не собачьи; гребень волос венчает череп треугольной формы; близко посаженные, мелкие и блестящие, чудовищно разумные глаза; переливающиеся колонии цветных пятен по обе стороны морды – все это в совокупности производило достоверное впечатление, будто такой зверь мог взаправду быть порождением природы, а не чьей-то буйной фантазии. И в то же время – да разве же мог где-то помимо горячечного мифа быть такой зверь?..

Рассказ о том, что мы увидели на третьем этаже, займет больше времени, нежели сам осмотр. Вдоль всей галереи под картинами стояли шкафы с ящиками, выстроенные в одну линию, на манер базарного лотка – и примерно той же высоты. Туэйт направился к одной стороне галереи, а Риввин – к противоположной, и они дружно загромыхали ящиками, изучая нутро и задвигая их обратно. Я проверил некоторые и нашел в них лишь фотокопии картин. Но Риввин и Туэйт не хотели рисковать и заглядывали в каждый ящик. У меня было полно времени глазеть по сторонам, так что я неким подобием легкого галопа бегал вокруг миниатюрных соф и кресел зеленого бархата, приставленных спинка к спинке в центре помещения. Господин Хенгист Эверсли, даже на мой непросвещенный взгляд, был большим мастером портретов и пейзажей, цвета, света и перспективы.

Когда мы спускались по лестнице, повторяющей такую же в противоположном конце, по которой мы поднимались, Туэйт сказал:

– Теперь – к тем спальням.

У лестницы мы нашли апартаменты другого слуги или стража: гостиная, ванная и спальня – в точности такие, как и у противоположной лестницы. Подобных апартаментов было еще четыре – под мастерской и над комнатами отдыха.

В восточной и западной части здания находились те самые спальни – всего дюжина, по шесть апартаментов на каждой стороне; все они состояли из спальни, туалетной комнаты и ванной. Кровати были трех футов длиной – и, соответственно, узкие и низкие. Мебель – комоды, столы, кресла, шифоньеры – соотносилась размерами с кроватями, за исключением трюмо и стенных зеркал, доходивших до потолка. Ванны размером были почти что с бассейны, около девяти на шесть футов, глубиной по три фута – и из единого куска фарфора.

Формы, размеры и стиль мебели всюду повторялись. Отличались лишь цвета – и их, по числу комнат, тоже было двенадцать: черный, белый, серый и коричневый, светло- и темно-желтый, красный и сиреневый, зеленый и голубой, розовый и темно-синий. Обои, вешалки, ковры и дорожки – все тут сочеталось цветом. Рисунок настенных панелей был одинаков – и повторялся в комнате два, четыре или шесть раз, равно как и в остальных помещениях.

Этот рисунок изображал то, что я не смог разглядеть на этикетках бутылок. Он был вделан на манер медальона в каждую панель синих, красных и прочих цветов стен. Фон картины представлял смутное, бледное небо и размытые, туманные облака над листвой, похожей на тропическую. Основным персонажем здесь был ангел в ниспадающих белых одеждах, на широко раскинутых сереброперых крыльях парящий в выси. Его лицо было человеческим – единственное человеческое лицо среди всех картин во дворце, лицо печальное, мягкое, женственное. Огромный неуклюжий аллигатор с золотым ошейником, от коего золотая же цепь шла не в ладонь ангела, а к золотым путам на его запястье, был той ведомой тварью.

Под каждой картиной находился стих в четыре строки, всегда один и тот же:

Я прочел его не раз и не два, так что уж никогда не позабуду.

Ванные комнаты отличались невероятной роскошью: игольчатый душ, две лохани разного размера, помимо утопленной ванны. В каждой гардеробной – галерея платяных шкафов. Один или два мы открыли – и обнаружили в каждом несколько костюмов малого размера, словно для мальчика младше шести лет. В одном шкафу все полки переполняла обувь не более четырех дюймов[5] в длину.

[5] 1 дюйм равен 2,54 см.