Киёми ощутила дрожь под ложечкой, будто взлетела сразу тысяча бабочек. Она предвидела, что этот день настанет… и все равно не ожидала его так быстро. Она прикинулась, будто не поняла:
– Мне непонятен твой вопрос.
– Я слышала, как это обсуждали баа-баа и одзиисан. Они говорили, что мой отец приехал из Токио.
– Хай. Мы познакомились до войны.
– Вы были женаты?
– Не были.
– Почему?
Киёми потянула Ай за руку, увлекая за собой.
– Поговорим об этом в другой раз.
– Вы его любили?
Киёми вспомнила тепло его губ в парке Хибия. Мускулистую руку у себя под блузкой, скольжение мягких пальцев вверх по ребрам. Через несколько месяцев она стояла одна на мосту Рёгоку в свете полной луны. У нее в руке поблескивал кинжал, а голос в голове уводил прочь от невидимого мира.
– Он был хороший человек, – соврала Киёми второй раз за утро. Она показала движением головы на ожерелье Ай – цепочку с серебряной луной. – Вот это он мне подарил.
Ай потрогала маленькую луну в ямке у себя на шее. Ожерелье было самой большой ее драгоценностью.
– Вы друг друга любили?
Киёми вздохнула – дочь задавала трудные вопросы. И очень несвоевременные.
– Баа-баа говорит, что у вас внутри живет червь.
– Червь? – моргнула Киёми.
– Хай. Червь печали.
Киёми подавила смешок.
– Червь печали? Глупости. У меня нет причин грустить, когда у меня такая дочь.
– Мама, а война когда-нибудь кончится? Я хочу на лошадиную ярмарку.
– На лошадиную ярмарку? В Сираити?
– Хай.
– И зачем ты туда хочешь?
– Сладкой ваты поесть.
– Сладкой ваты? – Киёми усмехнулась невинному желанию дочери. – Потерпеть придется, любовь моя. Мы сражаемся за Императора, и только Император решит, когда война кончится.
– Мия говорит, что скоро здесь будут американцы.
Киёми остановилась и огляделась – не слышал ли кто-нибудь.
– Никогда такого больше не говори никому. И не всякому слуху верь. Рот – ворота, через которые приходит беда.
– Я понимаю, мама.