Декабристы и польский вопрос: читать начало книги онлайн

Эпоха социальной модернизации России в первую очередь связана с личностью Петра I. Однако при всей важности субъективного фактора в развитии исторического процесса (причём в России этот фактор становится часто самодовлеющим) нельзя не учитывать, что задачи модернизации России носили объективный характер, считая необходимым тот постулат, что войны являются одним из главнейших двигателей истории, наличие первоклассной армии и эффективного государственного аппарата являются залогом для успеха во внешней политике для любого государства. Россия, весь XVII век противостоявшая своим соседям, постоянно вынуждена была напрягать все силы в этой борьбе. Уже события Смутного времени показали слабую эффективность старой военной и административной машины Московского государства. При царях Михаиле Фёдоровиче и особенно Алексее Михайловиче в русской армии появились полки иноземного строя, делались попытки создать военно-морской флот. Но все эти нововведения носили подражательный характер. Механическое перенесение европейских образцов жизни на русскую почву без соответствующих изменений в социальном менталитете народа и подготовки соответствующих кадров не могло быть успешным. Историки Западной Европы, описывая начавшийся процесс модернизационных реформ в России, отмечали их подражательность европейским образцам, констатируя, что «… были переняты европейские административные модели, в особенности прусские и шведские. Как и Россия, Швеция и Пруссия в своё время столкнулись с проблемой создания мощных вооружённых сил, обладая при этом ограниченными ресурсами. Однако реформы в этих странах проводились в совершенно иной ситуации. В первую очередь необходимо отметить эффективное функционирование их государственных институтов, вызванное во многом тем, что служившие там люди были исполнены духом пиетизма (набожности) и неостоицизма. Эти веяния способствовали формированию рациональной системы управления, а также чувства самоотречения у чиновников, воспринимавших своё служение в интересах коллектива как религиозный долг. Следует принять во внимание и то, что в Пруссии и Швеции административная реформа органично сочеталась с реформами в области культуры и образования. Русское государство, стремясь мобилизовать скудные ресурсы и не обладая при этом религиозным менталитетом, вынуждено было прибегать к принудительным мерам»[11]. Здесь также следует отметить отдалённость России от европейских культурных и экономических центров. Как отмечал в своих работах известный французский историк Фернан Бродель, Россия долгое время была особым «миром-экономикой», имеющим тенденцию «организовываться в стороне от Европы», и только с Петра I ускорился процесс её сближения с последней[12].

Сам ход социальных реформ, который начался с правления Петра I, не связан с каким-либо конкретным планом преобразований. В осмыслении тех социальных преобразований, которые наступили в истории России с XVIII века, очень уместна оценка их со стороны известного российского историка В. О. Ключевского. Оценивая роль Петра Великого в истории России, учёный писал: «Пётр Великий и его реформа – наше привычное стереотипное выражение. Звание преобразователя стало его прозвищем, исторической характеристикой. Мы склонны думать, что Пётр I и родился с мыслью о реформе, считал её своим провиденциальным призванием, своим историческим назначением. Между тем у самого Петра долго не заметно такого взгляда на себя. Его не воспитали в мысли, что ему предстоит править государством никуда не годным, подлежащим полному преобразованию… Игра в солдаты и корабли была его детским спортом, внушённым толками окружающих. Но у него рано пробудилось какое-то предчувствие, что, когда он вырастет и начнёт царствовать на самом деле, ему прежде всего понадобятся армия и флот, но на что именно понадобятся, он, кажется, не спешил отдать себе ясный отчёт в этом… Он просто делал то, что подсказывала ему минута, не затрудняя себя предварительными соображениями и отдалёнными планами, и всё, что он делал, он как будто считал своим текущим, очередным делом, а не реформой: он и сам не замечал, как этими текущими делами он всё изменял вокруг себя – и людей, и порядки. Даже из первой заграничной поездки он вёз в Москву не преобразовательные планы, а культурные впечатления с мечтой всё виденное за границей завести у себя дома и с мыслью о море, т. е. о войне со Швецией, отнявшей море у его деда. Только разве в последнее десятилетие своей 53-летней жизни, когда деятельность его уже достаточно себя показала, у него начинает высказываться сознание, что он сделал кое-что новое и даже очень немало нового. Но такой взгляд является у него, так сказать, задним числом, как итог сделанного, а не как цель деятельности»[13]. В данной характеристике царя-преобразователя видится полный перечень условий, в которых проходила деятельность Петра Великого. Имея только неясные очертания необходимых действий внешнеполитического характера, с юных лет царевич столкнулся с неприглядными образцами отечественной действительности. Знакомство юного Петра с европейской бытовой культурой в подмосковной слободе Кукуй, построенной для иностранных специалистов в столице России, дало первые образцы того мира и поведения, который он, ещё юноша, хотел противопоставить своим недругам. Великое посольство в Европу в 1697–1698 годах дало Петру возможность наблюдать не только культурный пласт жизни европейцев, но и познакомило его с тем, как ведутся дела в Европе и как там устроена техническая часть жизни. По возвращении в Москву молодой царь не только жестоко казнил восставших стрельцов, но и начал авторитарно вводить европейский стиль жизни. Всем дворянам и боярам в 1699 году предписано было ходить в заграничных платьях (включая женщин), а созданные гвардейские полки – Преображенский и Семёновский – целый год по утрам выборочно ходили по боярским дворам с проверкой, пьют ли по утрам их обитатели чай и кофе согласно царскому указу.

Только начавшаяся Северная война 1700–1721 годов со Швецией, начавшаяся неудачно, с поражения в 1700 году под Нарвой 38-тысячной русской армии от 12-тысячной шведской армии под командованием 18-летнего шведского короля Карла XII, потребовала срочных реформ и изменений в управлении страной. Пётр I начал с социальных изменений, с преобразования привилегированных слоёв – дворянства и боярства. Все представители дворянства должны были учиться. «Пётр удержал прежний служебный возраст дворянина – с 15 лет; но теперь обязательная служба осложнена была новой подготовительной повинностью – учебной, состоявшей в обязательном начальном обучении»[14]. Любопытно, что лица, не прошедшие обучение и не сдавшие экзамен по математике, по приказу царя лишались возможности жениться. Всё дворянское сословие обязано было служить, «покуда в силах». Служба была в основном военная и частично, кто грамотен «шибко», – чиновничья. В отношении собственности дворянства и боярства – владения ими поместьями и вотчиной – в 1714 году был введён так называемый указ о единонаследии (майорате), по которому только один человек из семьи мог владеть землёй и крепостными, а остальные сыновья должны были службой добывать себе положение. Этими мерами Пётр I фактически слил воедино боярство и дворянство, стёр какие-либо промежуточные различия между ними и ликвидировал существовавшие до него определённые промежуточные социальные группы в служилом классе. По мнению современных российских учёных, Пётр I «… в своей социальной политике… руководствовался прежде всего представлением о том, что каждый житель страны, независимо от своего социального статуса, должен приносить государству пользу, должен быть эффективным элементом единого государственного механизма… Пётр не стремился кардинально изменить традиционный для России характер социальных отношений, основывающийся на крепостной, по сути, взаимозависимости социальных страт друг от друга и государства. Напротив, в крепостничестве царь видел действенное орудие принуждения подданных к исполнению долга перед отечеством. Крепостничество, по мысли царя, было той необходимой формой насилия, без которой невозможно было принудить народ к навязываемому ему властью „учения“»[15]. Таким образом, налицо ещё один социальный феномен российской истории – социальное подчинение всех сословий государству, царской власти. Причём первым по мерам государственного принуждения идёт вроде бы главное привилегированное сословие – дворянство. На него обрушивается вся тяжесть «преобразовательских» мер государства: и новая мода, и новые напитки, и обязанность курить табак, и обучение, и служба до самой смерти. Система служебной зависимости дворянства автоматически, независимо от внешнего вида и диплома об окончании учебного заведения, перекочевала из Московского княжества в императорскую Россию. Как отмечали современные исследователи социальной истории России: «… Если в Западной Европе социальный статус вассала определялся размерами земельной собственности, которой он владел, то в России статус слуги определялся его положением на княжеской, затем – на царской службе»[16]. Слив все слои привилегированных групп – боярства, дворянства, примыкавших к ним различных служилых элементов – в один плавильный социальный котёл – дворянство, или, как его ещё называли в XVIII веке на польский манер – шляхетство, царь Пётр I попытался этим своим действием создать социальный материал для осуществления процесса модернизации страны, своего рода социальную матрицу для подготовки кадров в военной и административной системе Российской империи.

Сама Российская империя возникла в 1721 году как факт победы России над Швецией и своего рода политической констатации исторического успеха реформаторской роли Петра I в социально-политическом и экономическом развитии Российского государства. Однако возможность социального развития легальным способом в Российской империи была только у дворянства (с известными оговорками). Поскольку русская светская политическая и культурная мысль была уничтожена с ликвидацией средневековой городской культуры Новгорода, а русское «протестанство» в виде старообрядцев-раскольников замкнулось на соблюдении лишь только религиозных обычаев, социальные идеи русского дворянства стали развиваться на базе европейской бытовой и образовательной культуры. Сначала русский дворянин смотрел на процесс получения образования как на неприятную обязанность, даже просто царскую прихоть. Однако постепенно русские дворянские недоросли стали всё больше и больше ездить получать образование в европейские высшие учебные заведения. При Петре Великом это были в основном посылки на обучение военным, морским, инженерным, медицинским профессиям. Во второй половине XVIII века русская дворянская молодёжь всё больше стала учиться в европейских университетах. Сначала на русских дворян смотрели в Европе как на диво, да они сами больше глазели и удивлялись. В. О. Ключевский это новое для русского дворянства «служебное задание» охарактеризовал следующим образом: «Неподготовленные и равнодушные, с широко раскрытыми глазами и ртами, смотрели они на нравы, порядки и обстановку европейского общежития, не различая див культуры от фокусов и пустяков, не отлагая в своём уме от непривычных впечатлений никаких помыслов. Один, например, важный московский князь, оставшийся неизвестным, подробно описывает свой амстердамский ужин в каком-то доме, с раздетой дочиста женской прислугой, а увидев храм Св. Петра в Риме, не придумал ничего лучшего для его изучения, как вымерить шагами его длину и ширину, а внутри описать обои, которыми были увешаны стены храма»[17]. Именно с таких дворян писал свои типажи Д. И. Фонвизин, а М. Е. Салтыков-Щедрин уже в XIX веке высказал мысль о том, что Франция дала миру две вещи: свободу мысли и канкан, из которых второе (канкан) наиболее по нраву нашим Митрофанушкам. Очевидно, что вышеописанный процесс восприятия европейской культуры долго удерживался в сознании большей части русского дворянства.

Однако и среди плевел встречаются зрелые злаки. Русский аристократ Д. М. Голицын, из Рюриковичей, посланный за границу на учёбу уже в зрелом возрасте, будучи семейным, привёз в Россию большую библиотеку. Медленно поднимаясь по служебной лестнице, он всё же после смерти Петра I сумел попасть в высший орган управления Российской империи – Сенат. В период конца 1720-х годов князь Д. М. Голицын разработал проект по ограничению власти российских самодержцев в пользу так называемого Верховного тайного совета, состоящего из членов Сената и представителей высших аристократических родов России. По своему содержанию этот проект, вошедший в историю под названием «Кондиции», вводил в России правление наподобие английской палаты лордов. Само появление такого проекта можно считать переходным этапом от пожеланий Боярской думы советоваться с ней к европейским формам правового ограничения власти монарха. Съехавшиеся в январе – феврале 1730 года представители российского дворянства на свадьбу царя-подростка Петра II (внука Петра Великого) и попавшие на похороны и выборы нового самодержца были слабо информированы о содержании и смысле проекта князя-Рюриковича. Дворянскую массу не интересовали высшие материи, а в первую очередь мучила идея, как бы облегчить свои служебные обязанности. Поэтому дворяне не поддержали затеи «верховников» и через гвардейских офицеров выразили претенденту на престол – племяннице императора Петра I Анне – своё пожелание, чтобы она царствовала самодержавно, что новоиспечённая императрица и сделала, публично порвав «Кондиции». Неудачливого князя-реформатора Д. М. Голицына сослали в Сибирь, а дворянская масса получила осуществление своих примитивных социальных потребностей. «В 1736 г. срок службы дворян был ограничен 25 годами, а возраст поступления на службу определён в 20 лет. До этого дворянин был обязан получать домашнее или казённое образование, для чего была создана система строгого контроля в виде дворянских смотров, на которые должны были являться юноши начиная с 13 лет»[18]. По поводу произошедших в 1730 году событий русский философ Г. П. Федотов высказался следующим образом: «Анализ событий 1730 г. показывает, во-первых, что большинство столичного дворянства желало ограничения самодержавия, во-вторых, что оно недостаточно этого желало, чтобы преодолеть свою собственную неорганизованность и рознь. В итоге предпочли привилегиям верховников общее равенство бесправия. Шляхетство того времени, в сущности, разделяет крестьянскую подозрительность к свободе господ. Вместо того чтобы утверждать её для немногих (для вельмож) и потом бороться за её расширение на все сословия, в пределе – на всю нацию (единственно возможный исторический путь), предпочитают рабство для всех. Так велика власть Москвы в сознании культурных или полукультурных потомков опричного дворянства»[19].

В середине XVIII века российское дворянство стало главным политическим регулятором российской власти. В период с 1725 по 1762 год произошло как минимум семь дворцовых переворотов, целью которых являлась персональная смена лиц, находящихся у власти. По правилам прохождения службы дворянские юноши должны были постигать азы военного дела в гвардейских полках. В значительной мере этот процесс свёлся к формированию особой военизированной офицерской гвардейской субкультуры, главным стимулом которой было получение чинов путём придворных интриг, участия в заговорах, быстрого продвижения по службе (что, однако, не отменяло участия в военных действиях, периодически возникавших в ходе перипетий международной политики). Эти процессы выработали своеобразный социальный алгоритм поведения и идей, в ходе которого у российского дворянства (в виде его авангарда – гвардейского офицерства) стало возникать ощущение того, что именно они, дворяне-гвардейцы, являются хозяевами земли русской. Достаточная лёгкость осуществления государственных переворотов в России в то время вызывала удивление у иностранных наблюдателей и создала впечатление о полном отсутствии в России института права. Иностранные послы отмечали, что «… все русские признают, что можно делать что угодно, имея в своём распоряжении известное количество гренадеров, погреб с водкой и несколько мешков с золотом»[20]. Именно поэтому императрица Екатерина II, придя к власти в результате одного из таких переворотов, решила покончить с подобной социальной практикой и ввести в России начала законности и порядка.

В декабре 1766 года императрица издала указ о созыве комиссии из «добрых и знающих людей» для кодификации законодательства страны. Комиссию выбирали представители не всех социальных групп России: были выборщики от дворянства, городов, казаков, оседлых инородцев. Крестьяне, как крепостные, так и государственные и иных подгрупп, не были представлены, как и приходское духовенство. Социальное лицо комиссии по уложению российских законов, собравшейся на свои заседания в Грановитой палате Московского Кремля в конце июня 1767 года, выглядело следующим образом: правительственные учреждения – 5 % депутатов, дворянство – 30 %, городские жители – 39 %, сельские обыватели (помещики) – 14 %, казаки, инородцы – 12 %[21]. Из приведённых цифр видно, что Комиссия составляла по социальному подбору депутатов слепок с европейских законодательных совещаний – шведского риксдага, собрания нотаблей во Франции. В этом случае чувствуется влияние протестантских государств Европы, выходцем из которых являлась сама Екатерина II, – в российской Комиссии отсутствуют представители духовенства, которому сама императрица не доверяла политически. Смысл практического социального действия собранной по её воле Комиссии сама Екатерина II впоследствии объяснила в своём письме французскому философу Гримму: «Моё собрание депутатов было потому так удачно, что я им сказала: „Вот вам мои взгляды, а вы скажите мне свои жалобы: где башмак жмёт вам ногу? Постараемся помочь делу; у меня нет никакой системы, я хочу только общего блага: оно составляет моё собственное“»[22].

Депутаты прибыли в комиссию с наказами от своих избирателей. Однако их содержание отвечало только насущным нуждам тех территорий, откуда они прибыли. На этом фоне наказ самой Екатерины II, написанный на основе трудов Монтескье и итальянского юриста Беккариа, был просто интеллектуальным исполином среди посредственных требований от посредственных депутатов. Недаром впоследствии сама императрица жаловалась приближённым: «Тяжело наблюдать вялотекущие заседания нашей Комиссии, которые к вечеру плавно перетекают в пьянку»[23]. В ходе работы Комиссии по уложению российских законов Екатерина II столкнулась с той формой российской социальной действительности, которая в значительной мере будет определять течение социально-политической жизни России до начала XX века. К такой форме можно отнести три течения: правительственное умеренно-либеральное, консервативное дворянское и нарождающееся либеральное движение образованного дворянства. Из содержания Наказа Екатерины II плавно вытекает тот постулат, который потом А. С. Пушкин озвучил фразой: «В России правительство – первый европеец». Но социально-консервативное большинство Комиссии, которое преподнесло Екатерине II приветственный адрес с титулом «Спасительница отечества», это же консервативное большинство утром следующего дня подбросило в спальню к царице с утренним кофе анонимку, содержание которой сводилось к следующему: будешь, матушка-государыня, чудить со своими наказами, вспомни, как взошла на престол, – так же и сойдёшь. Намёк был понят адресатом, тем более что меньшая, но активная часть Комиссии, вдохновлённая императорским Наказом, начала развивать его социальную мысль. Некоторые депутаты из дворян начали в комитетах Комиссии развивать идею о необходимости не только иметь хорошие законы, но и критически отнестись к крепостническим порядкам в отечестве[24]. В январе 1769 года Комиссия была закрыта из-за начавшейся войны с Турцией.

Тем не менее работа Комиссии по уложению российских законов открыла достаточно неприглядную картину социальной действительности в стране для российской самодержицы. В её созидательной работе по созданию в России социальной структуры общества, аналогичной европейским странам, самой Екатерине II стало ясно: в стране, ей подвластной, сословия сформированы внешне, а не внутренне, у них нет созидательных социальных задач, а существуют сиюминутные, насущные.

Главным же социальным итогом царствования Екатерины II была Жалованная грамота дворянству в 1785 году. Этот документ наконец удовлетворил почти двухвековое ожидание русского дворянства. Жалованная грамота чётко сформулировала сословные права дворянства (как служебные, так и личные), окончательно признала за дворянами право собственности на всё своё имущество, с крестьянами включительно. Дворяне не платили налогов, судились с себе равными, наказывались только по суду, освобождались от телесных наказаний, приговор по преступлению дворянина получал силу только после его утверждения высшей властью. Дворяне имели право на свои собрания, на которых они избирали губернского, уездного, городского предводителя дворянства. Таким образом, налицо создание в России первой чётко структурированной социальной страты со своими обязанностями и правами.

Глава III. Французская революция 1789 года, Россия и Российское общество

Пожалуй, ни одно историческое явление не готовилось так долго и тщательно, как произошедшая в 1789 году во Франции революция. Все исторические школы отмечают именно социальное значение этого события для мировой истории. Правда, марксистско-ленинская историография, что называется, «подгоняет» под свои догмы экономический аспект несоответствия старых производственных отношений нарождающимся новым производительным силам. Не то чтобы во Франции не было подобного противоречия, но процесс создания и господствования буржуазных экономических отношений в этой стране задержался достаточно надолго и объясняет ту специфику, благодаря которой Франция, несмотря на все свои внешнеполитические успехи, так и не стала первой экономикой мира.

Для идеологической подготовки «революции в умах» исторический процесс предоставил Франции примерно 150 лет, начиная с событий Фронды 16481653 годов. Гигантский объём произведений философии Просвещения позволил создать базу для пропаганды «свободы, равенства, братства» как парадигмы наступивших вслед за событийным характером Французской революции социальных изменений в обществе. В успехах этой пропаганды сказались некоторые детали мирового исторического процесса в XVIII веке.

Весь XVIII век и значительную часть XIX столетия французский язык и французская культура господствовали в мировой истории. Языком дипломатов и образованного общества во многих странах и особенно в России был французский. Этот исторический феномен лишь частично можно отнести на счёт военно-политических успехов Франции. Французская культура обладала многогранным качественным содержанием, гораздо большим, чем пришедшее ей на смену англосаксонское доминирование. В это качество входили не только литература, живопись и музыка, но и в первую очередь интеллектуальное влияние. Труды французских учёных становились политической азбукой для просвещённых умов в большинстве стран Европы. Динамика Французской революции 1789 года позволила идеям Просвещения и политическим документам самой революции стать образцом для подражания и основой для самостоятельного социально-политического развития народов Европы.

В России ещё задолго до самой Революции стали проявляться элементы влияния её идей. Пример здесь подала сама Екатерина II, которая начала переписываться с Вольтером. Сам философ называл российскую императрицу «Екатерина Великая». Известному философу-математику Д'Аламберу российская самодержица предложила приехать в Россию и стать воспитателем наследника российского престола. Императрице подражала русская аристократия. Фаворит Екатерины II Григорий Орлов зовёт изгнанного из Франции Жан – Жака Руссо в «философский приют близ Петербурга; бывший любимец императрицы Елизаветы Петровны граф Разумовский готов подарить тому же Руссо имение на Украине. По всей России среди грамотных слоёв расходятся труды авторов Просвещения. Современники отмечали рост в России конца XVIII века влияния произведений французского Просвещения: «Письменный Вольтер становится у нас известен столько же, как печатный, и сокровенными путями повсюду разливается его зараза; дворяне, грамотные купцы, жители Поволжья, далёкой Сибири, все, кто может, – читают, знают наизусть: число изданий не только больше, чем в Европе, иные книги публикуются чаще, чем в Европе»[25].

Екатерина II не препятствовала распространению в России идей французского Просвещения, но предпочитала, чтобы эти «плоды» носили характер эволюционных изменений, постепенно улучшавших общественный настрой в подвластной ей империи посредством роста числа образованных людей. Как отмечал ещё один друг российской императрицы по переписке, французский философ Дени Дидро: «Екатерина II является, пожалуй, первой государыней, которая искренне пожелала сделать своих подданных образованными»[26].

Начало Революции во Франции 1789 года в России было воспринято если не со всеобщим одобрением, то с нескрываемым интересом. В Петербурге и в Москве из-под полы продавались острые парижские карикатуры, грамотные люди читали неграмотным речи Мирабо. Как отмечал французский посол в Петербурге граф Сегюр: «Хотя Бастилия не угрожала ни одному из жителей Петербурга, трудно выразить тот энтузиазм, который вызвали падение этой государственной тюрьмы и эта первая победа бурной свободы среди торговцев, купцов, мещан и некоторых молодых людей более высокого социального уровня»[27]. Этот восторг был тем более искренним, потому что Революция началась в «столице мира» – в Париже, в стране, которая в конце XVIII века была общепризнанным лидером мировой культуры. Как отмечал впоследствии Александр Герцен: «Никогда человеческая грудь не была полнее надеждами, как в великую весну (17)90-х годов; все ждали с бьющимся сердцем чего-то необычайного; святое нетерпение тревожило умы и заставляло самых строгих мыслителей быть мечтателями»[28].

Однако как кровавые события самой революции, так и идеи, ею провозглашённые, шли вразрез с той системой ценностей, на которой держалась самодержавная власть Российской империи. Само течение революционных событий во Франции и особенно революционные войны с монархической Европой резко настроили бывшую прогрессивную владычицу России на реакционный склад мышления. Однако, будучи очень умным человеком, Екатерина II не стала сама вмешиваться в военные действия против революционной Франции и ограничилась контрреволюционной пропагандой и предоставлением разнообразной помощи французским роялистским эмигрантам. Тем более что личные качества представителей свергнутых французских Бурбонов не располагали к стремлению рисковать военными действиями в их пользу. Ещё задолго до событий 1814 года, когда после свержения Наполеона про французских Бурбонов скажут фразу «Бурбоны ничего не забыли и ничему не научились», Екатерина II убедилась в мелочности французской королевской семьи. Русская императрица подарила графу д'Артуа, будущему королю Карлу X, шпагу с бриллиантом, на которой была выгравирована надпись на русском языке: «С Богом за короля!». Впоследствии сиятельный граф заложил этот подарок русского монарха прусским ростовщикам, чтобы оплатить свои роскошные одежды. Разгневанная подобным поступком, Екатерина II охарактеризовала королевскую французскую семью следующими словами: «Эти люди хотели, чтобы зажаренные жаворонки сами летели б им в рот… Они всё съели и ничего не сотворили»[29]. Тем не менее казни и реквизиции, проводимые в ходе Революции якобинцами, ужесточили отношение бывшей просвещённой императрицы. Екатерина II охарактеризовала своё новое отношение к великой французской культуре следующей фразой: «Надо непременно искоренить самое имя французов[30]!»

Смерть Екатерины II привела на престол нелюбимого ею сына Павла I (1796–1801). Этот период исторического развития России вызывает споры среди отечественных историков до сих пор. Причины заключаются в неуравновешенном характере императора Павла, во вспышках гнева и принятии непродуманных, а подчас и абсурдных решений государственного характера. В международной политике это проявилось весьма красноречиво. Российский император увлёкся идеями рыцарства, в какой-то степени реанимировав Дон-Кихота. В 1798 году Павел I был избран гроссмейстером последнего в Европе Мальтийского рыцарского ордена. Как отмечали современники, главной политической мыслю российского императора Павла I стала «… идея рыцарства – в основном западного средневекового (и оттого претензия не только на российское – на вселенское звучание „нового слова“), рыцарства с его исторической репутацией благородства, бескорыстного служения, храбрости… Рыцарство против якобинства… то есть облагороженное неравенство против „злого равенства“»[31].

Основной целью сословной политики Павла I, как считают большинство современных исследователей, было дисциплинирование всего общества путём принуждения к поголовному служению императору: «Фактически он отрицал право личности на самостоятельное развитие, с одной стороны полагая, что служение государю должно быть образом жизни подданного, а с другой – что свобода личности ведёт к распространению идей в духе Французской революции»[32]. Отношение нового российского самодержца к «столпам отечества», как в то время величали дворян, определялось следующим постулатом: «Дворянин в России – лишь тот, с кем я говорю и пока я с ним говорю»[33]. Возможности роста дворянина по социальной лестнице в империи сам император Павел I определил таким образом, высказав особое мнение о способностях будущего фельдмаршала русской армии И. И. Дибича: «Сего безобразного карлу уволить немедля за физиономию, наводящую уныние на всю гвардию»[34].

Летом 1798 года по пути в Египет молодой Наполеон Бонапарт захватил остров Мальту и ликвидировал находящийся там орден госпитальеров в соответствии с французскими революционными республиканскими доктринами. Королевские дворы Англии и Австрии не преминули воспользоваться этим событием для вовлечения русского императора в войну против республиканской Франции, основываясь на патриархальных рыцарских идеалах. Официально российское самодержавие объявило своё идеологическое намерение вступить в войну против Франции следующим образом: «Действенными мерами положить предел успехам французского оружия и распространению правил анархических; принудить Францию войти в прежние границы и тем восстановить в Европе прочный мир и политическое равновесие»[35].

Блестящие успехи русского флота под командованием Фёдора Ушакова в Средиземном море и победы русской армии в Италии под командованием Александра Суворова хорошо описаны в исторической литературе. Однако российский император с удивлением наблюдал в ходе войны, что успехи русского оружия беспокоят его союзников больше, чем ожесточённое сопротивление французов. После неудач отдельных русских военных отрядов в Голландии и Швейцарии и сложной ситуации, в которой оказалась армия А. Суворова в Швейцарских Альпах, Павел I прекратил военные операции против французских войск. Двуличная политика Англии, которая отказалась отдавать остров Мальта обратно Мальтийскому рыцарскому ордену, гроссмейстером которого являлся сам российский император, привела Павла I к решению о прекращении войны с Францией. Здесь следует отметить, что для России война с Францией в 1799 году стала первой из серии так называемых «войн роскоши», которые ведутся не во имя национальных интересов, а из-за прихоти самодержавных феодальных властителей.

Сам российский император не только был возмущён поведением союзников, но и начал задумываться об изменении внешнеполитического курса страны. Как отмечали французские дипломатические агенты: «Павел I никогда не простит двуличности венскому кабинету… Его самолюбие уязвлено тем, что он стал игрушкой австрийских интриг, что немыслимо, чтобы он забыл обо всех этих недостойных вещах»[36].

В это время – в 1800 году – пришедший к власти во Франции Наполеон Бонапарт после победы над австрийцами при Маренго решил наладить отношения с Россией. В российской исторической науке только её признанные мэтры Е. В. Тарле и А. З. Манфред осмеливались говорить о том, что Наполеон Бонапарт делал всё возможное и невозможное, чтобы не вступать с Россией в вооружённый конфликт[37]. Отношение к Наполеону у большинства российских историков рассматривается сквозь призму 1812 года. Но сам император французов, особенно в ранние годы, в период консульства не считал возможным вооружённое противостояние с Россией. Его рациональный латинский ум не видел объективных причин для этого. Имея представления об императоре России как о человеке с рыцарской идеологией, первый консул Французской Республики отпустил в Россию всех русских пленных в новых мундирах, сшитых за счёт французской казны, с деньгами на дорогу и с любезным письмом к самому Павлу I. Всероссийский самодержец был в восторге от нового властителя Франции, которому ответил также любезным письмом. В частности, Павел I писал Наполеону: «Я не говорю и не хочу дискутировать о правах человека, ни о принципах, которыми руководствуются правительства различных стран. Постараемся вернуть миру спокойствие… Я готов слушать Вас и беседовать с Вами»[38].

Изменения во внешней политике России последовали с поражающей быстротой. Был не только заключён мир между Россией и Францией, но и начались поиски между главами обоих государств формулировок для заключения союза между Россией и Францией. Почвой для этого послужила судьба владений Османской империи (французские войска находились в Египте до сентября 1801 года). Наполеон также разработал проект совместной русско-французской экспедиции в Индию. Надо сказать, что Павел I загорелся этой идеей и ранней весной 1801 года послал в поход или в разведку боем восемь казачьих полков под командованием атамана Платова. Здесь следует отметить, что не все отечественные историки вслед за европейскими коллегами относились к подобной идее скептично. В частности, известный советский историк С. Б. Окунь писал: «Нельзя не признать, что по выбору операционного направления план этот был разработан как нельзя лучше. Этот путь являлся кратчайшим и наиболее удобным… Учитывая небольшое количество английских войск в Индии, союз с Персией, к заключению которого были приняты меры, и, наконец, помощь и сочувствие индусов, на которые рассчитывали, следует также признать, что и численность экспедиционного корпуса была вполне достаточной»[39]. Такого же мнения о возможном успехе подобного начинания придерживались и господа англичане в то время. При содействии английского посла Уитвора был организован заговор российской элиты против Павла I, и российский самодержец был убит в ночь на 12 марта 1801 года.

Здесь автор хотел бы обратить внимание на то различие, которое имеется между вроде бы схожими элементами дворцовых переворотов середины XVIII века в России и заговором и цареубийством Павла I в марте 1801 года. В случае с императором Павлом дело шло не о замене одной группы придворной камарильи другой или одного претендента на престол другим. Заговорщики действовали в тесном контакте со старшим сыном царя – великим князем Александром. Целью заговорщиков были прекращение административного произвола Павла I по отношению к российскому дворянству, восстановление попранной Жалованной грамоты и освобождение массы арестованных офицеров и дворян. К тому же своими поступками, в частности выговором престарелому генералиссимусу А. В. Суворову за какой-то мелкий проступок по поводу нарушения воинского устава, Павел I начисто лишился какой – либо массовой поддержки в русской армии. Российское дворянство требовало к себе уважения как к социальной группе, имело человеческое достоинство, не желало уже быть привилегированными холопами царской власти. Английские деньги лишь ускорили события. После убийства Павла I его преемник на престоле Александр I сразу же декларировал свой политический курс, заявив, что будет править по обычаям Екатерины II, и одним из первых указов его было торжественное подтверждение Жалованной грамоты дворянству. Высшая власть выполнила социальный заказ главной социальной группы в стране.

Глава IV. Россия и Наполеоновские войны

Вступление на престол и правление императора Александра I (1801–1825) ознаменовалось чередой бесконечных войн, которые вела Российская империя. Можно сказать, что в количестве войн Россия соревновалась с наполеоновской Францией. Судите сами: война с Ираном (Персией) 1804–1813 годов, войны с Францией 1805–1807 и 1812–1814 годов, война с Турцией 1806–1812 годов, война со Швецией 1808–1809 годов, начало длительной Кавказской войны (1817–1859). И это не считая мелких столкновений с Австрией в 1809 году, и недоразумений на море с Англией в период 18071812 годов. Автора в данном контексте наиболее интересует проблема затяжной конфронтации с Наполеоном. Война 1812 года является частью общей картины патриотического самосознания русского народа, поскольку Наполеон напал первым. Однако причина вступления России в ряды антифранцузской коалиции в начале XIX века до сих пор является темой для дискуссий в среде российских историков.

Здесь следует отметить, что процесс противостояния России и империи Наполеона при всей кажущейся обильной историографии нельзя назвать совершенно полным. В основном описываются ход военных действий и связанные с ним дипломатические ухищрения противоборствующих сторон. Однако совершенно забываются настроения как внутри русского дворянства, основного политического класса России в начале XIX века, так и внутри французского общества. В России отношение к Наполеону до 1805 года было «условно восторженным». Личность Наполеона Бонапарта вызывала восторг у наиболее осведомлённых о международной политике индивидов. Достаточно сказать, что герой эпопеи Л. Н. Толстого «Война и мир» Пьер Безухов реагирует на перипетии международной политики следующим образом: «Теперь война против Наполеона. Ежели б это была война за свободу, я бы понял, я бы первый поступил в военную службу; но помогать Англии и Австрии против величайшего человека в мире… это нехорошо…»[40]. Близкий друг Александра I князь В. П. Кочубей рассуждает о необходимости для русских воевать за европейские интересы следующими словами: «… Что принесли многомиллионному населению России дела Европы и её войны, вызыванные этими делами? Русские не извлекали из них для себя никакой пользы, а только гибли на полях сражений и с отчаянием в душе поставляли всё новых рекрутов, платили всё новые налоги»[41].

Во Франции в наступивший после 1789 года период возобладали сугубо практические нотки в рассмотрении перспектив отношений с Россией. Французские купцы и негоцианты рассматривали Россию как новый рынок для своих товаров, и «… во Франции проявлялось живейшее стремление завязать с Россией тесные торговые связи и хоть отчасти вытеснить на русском рынке англичан… Первому консулу (Наполеону) постоянно подавали докладные записки о пользе русско-французских торговых отношений»[42]. Возможности укрепиться на русском рынке французские правящие круги рассматривали как перспективу довести до «отчаяния» англичан. В поданных Наполеону проектах упор делался на то, что «… торговля с Россией – абсолютная необходимость для Франции в смысле получения сырья, без которого нельзя обойтись»[43].

[11] Хоскинг Д. Указ. соч. – С. 214–215.

[12] Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм в XV–XVIII вв. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. – М., 1986. Т. 2. Игры обмена. – М., 1988.

[13] Ключевский В. О. Указ. соч. С. 189.

[14] Ключевский В. О. Указ. соч. С. 72.

[15] Каменский А. Б. Россия в XVIII веке. – М., 2006. – С. 47–48.

[16] Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта (социокультурная динамика России). Т. 1. – Новосибирск, 1991. – С. 164.

[17] Ключевский В. О. Указ. соч. С. 217.

[18] Каменский А. Б. Указ. соч. С. 76.

[19] Федотов Г.П. Судьба и грехи России. В двух тт. – СПб., 1991. Т. I. – С. 291.

[20] Ахиезер А. С. Указ. соч. С. 171.

[21] Ключевский В. О. Курс русской истории. Часть V. – М., 1989. – С. 79.

[22] Цит. по: Геллер М.Я. История Российской империи. В 3 тт. Т. 2. – М., 1997. – С. 170.

[23] Эти российские не лучшие социальные традиции свято соблюдаются и поныне. – Прим. автора.

[24] Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. – М., 2002. – С. 58.

[25] Эйдельман Н.Я. Мгновенье славы настаёт. – Л.: Лениздат, 1989. – С. 21.

[26] Там же. С. 24.

[27] Эйдельман Н. Я. Указ. соч. С. 92.

[28] Там же. С. 93.

[29] Цит. по: Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 119.

[30] Черкасов П.П. Екатерина II и Людовик XVI. Русско-французские отношения 1774–1792. – М., 2001. – С. 497.

[31] Суворов А.В. Письма. – М., 1986. – С. 311–312.

[32] Каменский А. Б. Указ. соч. С. 138–139.

[33] Троицкий Н.А. Указ. соч. С. 88.

[34] Там же. С. 76.

[35] История войны России с Францией в царствование Павла I в 1799 году. – СПб., 1852–1853. Т. 1. – С. 13.

[36] Соколов О.В. Аустерлиц, Наполеон, Россия и Европа, 1799–1805. – М., 1999. – С. 43.

[37] См.: Тарле Е.В. Наполеон. – М., 1957; Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. – М., 1980.

[38] Соколов О.В. Указ. соч. С. 43.

[39] Окунь С.Б. История СССР. 1796–1825. – Л., 1948. – С. 86—87.

[40] Толстой Л. Н. Война и мир. Часть VII. Т. 1. – М., 1962.

[41] Соколов О.В. Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа, 1799–1805. Т. 1. – М., 2006. – С. 87.

[42] Тарле Е.В. Полн. собр. С соч. в 12 тт. – М., 1958. Т. III / Континентальная блокада. – С. 341.

[43] Там же. С. 342.