Мертвые души (Том 1): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В ответ на это Чичиков свернул три блина вместе и, обмакнувши их в растопленное масло, отправил в рот, а губы и руки вытер салфеткой.

Повторивши это раза три, он попросил хозяйку приказать заложить его бричку. Настасья Петровна тут же послала Фетинью, приказавши в то же время принести еще горячих блинов.

- У вас, матушка, блинцы очень вкусны, - сказал Чичиков, принимаясь за принесенные горячие.

- Да у меня-то их хорошо пекут, - сказала хозяйка, - да вот беда: урожай плох, мука уж такая неважная... Да что же, батюшка, вы так спешите? проговорила она, увидя, что Чичиков взял в руки картуз, - ведь и бричка еще не заложена.

- Заложат, матушка, заложат. У меня скоро закладывают.

- Так уж, пожалуйста, не позабудьте насчет подрядов.

- Не забуду, не забуду, - говорил Чичиков, выходя в сени.

- А свиного сала не покупаете? - сказала хозяйка, следуя за ним.

- Почему не покупать? Покупаю, только после.

- У меня о святках и свиное сало будет.

- Купим, купим, всего купим, и свиного сала купим.

- Может быть, понадобится птичьих перьев. У меня к Филиппову посту будут и птичьи перья.

- Хорошо, хорошо, - говорил Чичиков.

- Вот видишь, отец мой, и бричка твоя еще не готова, - сказала хозяйка, когда они вышли на крыльцо.

- Будет, будет готова. Расскажите только мне, как добраться до большой дороги.

- Как же бы это сделать? - сказала хозяйка. - Рассказать-то мудрено, поворотов много; разве я тебе дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у тебя, чай, место есть на козлах, где бы присесть ей.

- Как не быть.

- Пожалуй, я тебе дам девчонку; она у меня знает дорогу, только ты смотри! не завези ее, у меня уже одну завезли купцы.

Чичиков уверил ее, что не завезет, и Коробочка, успокоившись, уже стала рассматривать все, что было во дворе ее; вперила глаза на ключницу, выносившую из кладовой деревянную побратиму с медом, на мужика, показавшегося в воротах, и мало-помалу вся переселилась в хозяйственную жизнь. Но зачем так долго заниматься Коробочкой? Коробочка ли, Манилова ли, хозяйственная ли жизнь, или нехозяйственная - мимо их! Не то на свете дивно устроено: веселое мигом обратится в печальное, если только долго застоишься перед ним, и тогда бог знает что взбредет в голову. Может быть, станешь даже думать: да полно, точно ли Коробочка стоит так низко на бесконечной лестнице человеческого совершенствования? Точно ли так велика пропасть, отделяющая ее от сестры ее, недосягаемо огражденной стенами аристократического дома с благовонными чугунными лестницами, сияющей медью, красным деревом и коврами, зевающей за недочитанной книгой в ожидании остроумно-светского визита, где ей предстанет поле блеснуть умом и высказать вытверженные мысли, мысли, занимающие по законам моды на целую неделю город, мысли не о том, что делается в ее доме и в ее поместьях, запутанных и расстроенных благодаря незнанью хозяйственного дела, а о том, какой политический переворот готовится во Франции, какое направление принял модный католицизм. Но мимо, мимо! зачем говорить об этом? Но зачем же среди недумающих. веселых, беспечных минут сама собою вдруг пронесется иная чудная струя: еще смех не успел совершенно сбежать с лица, а уже стал другим среди тех же людей, и уже другим светом осветилось лицо...

- А вот бричка, вот бричка! - вскричал Чичиков, увидя наконец подъезжавшую свою бричку. - Что ты, болван, так долго копался? Видно, вчерашний хмель у тебя не весь еще выветрило.

Селифан на это ничего не отвечал.

- Прощайте, матушка! А что же, где ваша девчонка?

- Эй, Пелагея! - сказала помещица стоявшей около крыльца девчонке лет одиннадцати, в платье из домашней крашенины и с босыми ногами, которые издали можно было принять за сапоги, так они были облеплены свежею грязью.

- Покажи-ка барину дорогу.

Селифан помог взлезть девчонке на козлы, которая, ставши одной ногой на барскую ступеньку, сначала запачкала ее грязью, а потом уже взобралась на верхушку и поместилась возле него. Вслед за нею и сам Чичиков занес ногу на ступеньку и, понагнувши бричку на правую сторону, потому что был тяжеленек, наконец поместился, сказавши:

- А! теперь хорошо! прощайте, матушка!

Кони тронулись.

Селифан был во всю дорогу суров и с тем вместе очень внимателен к своему делу, что случалося с ним всегда после того, когда либо в чем провинился, либо был пьян. Лошади были удивительно как вычищены. Хомут на одной из них, надевавшийся дотоле почти всегда в разодранном виде, так что из-под кожи выглядывала пакля, был искусно зашит. Во всю дорогу был он молчалив, только похлестывал кнутом, и не обращал никакой поучительной речи к лошадям, хотя чубарому коню, конечно, хотелось бы выслушать что-нибудь наставительное, ибо в это время вожжи всегда как-то лениво держались в руках словоохотного возницы и кнут только для формы гулял поверх спин. Но из угрюмых уст слышны были на сей раз одни однообразно неприятные восклицания: "Ну же, ну, ворона! зевай! зевай!" - и больше ничего. Даже сам гнедой и Заседатель были недовольны, не услышавши ни разу ни "любезные", ни "почтенные". Чубарый чувствовал пренеприятные удары по своим полным и широким частям. "Вишь ты, как разнесло его! - думал он сам про себя, несколько припрядывая ушами. Небось знает, где бить! Не хлыснет прямо по спине, а так и выбирает место, где поживее: по ушам зацепит или под брюхо захлыснет".

- Направо, что ли? - с таким сухим вопросом обратился Селифан к сидевшей возле него девчонке, показывая ей кнутом на почерневшую от дождя дорогу между яркозелеными, освещенными полями.

- Нет, нет, я уж покажу, - отвечала девчонка.